Генрих Манн – Том 1. Новеллы; Земля обетованная (страница 95)

— Он напишет о тебе статью? Как хорошо!

— Хорошо-то оно хорошо. А деньги! В данный момент у меня их нет, и я как раз хотел попросить тебя вернуть те двести марок, на которые ты собиралась купить мне вчера Золотые Трясины. Если ты еще не приобрела их…

— Послушай, двести слишком мало для такого важного случая. Впрочем, акции стоят уже гораздо выше, ты опять заработал. Завтра же пошлю тебе деньги.

— Сколько?

— Тысячу.

Он опешил, такое везение показалось ему чрезмерным. За день заработать восемьсот марок! Впрочем, раз навсегда решено, что эти дела его не касаются.

— Тем лучше, — небрежно заметил он. — Этого хватит.

— Он и за четыреста превознесет тебя до небес.

Андреас собрался с духом.

— Мне надо потолковать с тобой еще на одну весьма деликатную тему: дело идет о твоей дочери.

— Об Асте?

— К сожалению, она забывает свой долг.

— Ах, так! Я что-то об этом уже слыхала.

— И собираешься вмешаться?

— Я? Да ведь она замужняя женщина!

Такая снисходительность взорвала Андреаса. Он сказал:

— Но ведь ты мать! Я многое допускаю, но нельзя же переходить границы! Спустя два месяца после свадьбы! С ближайшим другом своего мужа! Да разве это мыслимо?

Она была смущена.

— Ты, разумеется, прав, солнышко. Но, с другой стороны, подумай, что она скажет, если именно я заговорю с ней об этом. Ты понимаешь, мы сами… словом, как она на меня посмотрит?

Такой намек на его собственное положение испортил Андреасу все удовольствие. Он думал проучить Асту и предстать спасителем перед бедной Лицци и ее Клемпнером; и вот теперь все дело портят возражения Адельгейды. Он счел, что это с ее стороны просто бессовестно, и твердо сказал:

— Я полагаю, мать при всех обстоятельствах имеет право вмешаться. Кроме того, для меня это дело чести. Честь Туркхеймеров в известной мере также и честь друзей дома. Ведь если здесь будет бог знает что твориться, то это коснется и нас — и мы сделаем отсюда свои выводы.

Она начала понимать и с ужасом посмотрела на него. Он хочет бросить ее! И только из повышенной щепетильности!

— О! — Ее голос задрожал от страха и нежности. — Как можешь ты так. говорить! Если бы я думала, что ты придаешь этому значение… ты же знаешь, я сделаю все, что ты захочешь. Если понадобится, я устрою ей скандал, будь покоен, душенька, я пригрожу лишить ее наследства!. Ну, доволен?

— Я надеюсь, что эта молодая особа вернется на стезю добродетели, — ответил он еще довольно сурово, но уже наполовину смягченный.

Она обвила рукой его плечи.

— Скажи, душенька, ты только ради этих… дел ко мне пришел? Мы уже столько времени церемонно стоим друг против друга, словно кругом посторонние. А я дожидалась тебя здесь, где нас никто не видит. Ведь я знала, любовь моя, что ты придешь! — Она страстно зашептала: — Сегодня — праздник нашей любви. Так хорошо, как сегодня, еще ни разу не было. Подумай: теперь ты знаменит, и мы счастливы своей любовью. Как я счастлива: я крепко держу в объятиях моего великого поэта.

Он чувствовал, что надо как-то проявить себя, и поцеловал ее в шею.

— У тебя красивая линия подбородка, — заметил он.

С благодарностью прижалась она щекой к его щеке. От вздымающихся и опускающихся кружев у нее на лифе в лицо ему пахнуло пьянящим ароматом. Он отдался сладостному дурману, радуясь, что может отдохнуть после всех треволнений и трудов сегодняшнего вечера. Издалека в их уединение слабым, замирающим эхом доносились искусные пассажи пианиста за пятьсот марок, словно последнее напоминание о печально гаснущей мелодии.

— Он очень мило играет, — сказал Андреас, погруженный в грезы.

— С настроением, — прибавила Адельгейда. — Это ноктюрн Шопена, кажется двенадцатый.

Затем они опять замолчали.

Он раздумывал над тем, что с сегодняшнего дня в его отношениях к Адельгейде наступила существенная перемена. До сих пор его могли называть ее протеже, называть вульгарной кличкой «любимчик». Другое дело сейчас: автор, имя которого гремит по всей немецкой земле, грандиозная реклама для дома, где он свой человек. Отныне ему обязаны благодарностью. Адельгейда, правда, называет его «своим» поэтом и думает, что навсегда «удержит» его в своих объятиях. Напрасные иллюзии! Какие у нее права? Она его любит, ну и что же? А вдруг он в один прекрасный день совершенно разлюбит ее? Тогда — какие же тут могут быть сомнения? — он с властным эгоизмом художника, не терпящего оков, отшвырнет от себя плачущую женщину, как бы она ни цеплялась за него. Угасшая любовь, в пепле которой роется женщина, не накладывает никаких обязательств на художника, который прежде всего должен развивать свою личность и свободно отдаваться своим чувствам и стремлениям.

Между тем она, прильнув к его плечу, размышляла о том, каких успехов уже добилась для него своей настойчивостью, как сильно его любит и что еще она завоюет для него и чем ему пожертвует.

Приближающийся шорох вспугнул их обоих. Адельгейда очнулась, вспомнила, где она; затем с грацией, которую она умела придавать своей тяжелой фигуре и которую Андреас с некоторых пор находил чуточку смешной, скользнула к двери, скрытой обоями, и бесшумно заперла ее на задвижку. Сейчас же вслед за тем кто-то дернул раздвижную стенку. Послышался голос Асты:

— Заперто. Впрочем, я, признаюсь, очень спешу.

А теперь позвольте спросить, о чем вы так таинственно собирались говорить со мной?

Другой голос ответил:

— Вы сами знаете, милая Аста, и мне хотелось именно вас спросить, чем объясняется то двусмысленное поведение, которое вам угодно было избрать на сегодняшний вечер. Неужели мне надо говорить вам об этом! Вы на пути к тому, чтобы скомпрометировать себя.

— А если таково мое намерение? — резко возразила Аста.

— Аста?!

— Что, дорогая Гризельда?

— Гризельда? — тихонько переспросил Андреас.

Адельгейда вернулась к нему и в страхе зажала ему рот рукой.

— Фрейлейн фон Гохштеттен, — пояснила она.

Он заметил:

— По имени ее называют, верно, только в торжественных случаях. Оно, правда, звучит несколько драматически.

— Объясните мне, пожалуйста, — раздалось за стеной, — что вы имеете против моего брата? Вы идете на скандал?

— На развод, милая Гризельда.

— Не понимаю почему?

— В известных вопросах надо обладать тактом, который в вашей семье, кажется, не очень развит.

— Что можете вы знать о таких семьях, как наша, милая Аста?

— Больше, чем мне того хотелось бы. Впрочем, угодно вам меня выслушать, милая Гризельда?

— Пожалуйста.

— Вчера только поставила я на вид вашему брату, — называть его моим мужем я по некоторым причинам не хочу, он этого имени не заслуживает, — вчера только за обедом поставила я ему на вид, что у меня в гостиной, особенно вечером, следует появляться в лакированных ботинках. Уже в течение всего путешествия изводил он меня своими не аристократическими, я бы сказала, мещанскими привычками. И что бы вы думали?

Сегодня он явился сюда, на большой раут к моим родителям в самых обычных ботинках для улицы! Я вынуждена счесть это открытым вызовом.

— Это все? И вы воображаете, будто это основание для развода?

— Разумеется. Я, правда, не знаю ваших законов, но я убеждена, где-нибудь, наверное, сказано, что жена может потребовать развода, если муж не носит лакированных ботинок!

— Это у нее от «Норы», — шепнул Андреас на ухо Адельгейде.

Аста начала снова:

— Кроме того, господину фон Гохштеттену недостает необходимых личных качеств. О некоторых вещах не принято говорить с девушками, но вы, милая Гризельда, уже в том возрасте, когда можно все выслушать. Словом, я ждала от своего супруга только того, чего всякая женщина, даже самая бедная, вправе требовать от мужа.

— Допустим, что я поняла вас правильно, — возразила старая дева очень холодно, — все же я не могу счесть вашу жалобу обоснованной. Вы, Аста, в девушках, конечно, были не совсем наивны. В среде, где вы росли, наивность отсутствует. Раз вы собирались замуж за отпрыска древнего, очень древнего рода, вам следовало предвидеть, что от него нечего ждать, как бы это лучше выразиться… примитивного темперамента какого-нибудь парвеню — словом, человека вашего собственного круга.

— Примитивного темперамента! Вы переоцениваете меня, милая Гризельда. Этого я от вашего братца не требовала. Но разве не его долг сделать мне наследника?

— Не говорите мне о наследнике вашего состояния, милая Аста, лучше скажите: продолжателя рода Гохштеттенов!

— Вы, верно, очень презираете деньги, милая фрейлейн Гохштеттен? Я также, но зато я на бирже не играю даже на собственные деньги!