Генрих Манн – Том 1. Новеллы; Земля обетованная (страница 93)

Депутат Тульпе, в качестве политического деятеля привыкший уважать большинство и никогда не отказывавший в поддержке сильнейшему, тоже не преминул выразить герою дня свой восторг. Каково же было его удивление, когда Андреас расхохотался ему в лицо!

Высокий старик Веннихен до того тряс головой, что белый пушок у него на темени так и плясал; он высказал свое мнение:

— Благородно написано, молодой человек. Приветствую в вашем лице энергичного соратника в борьбе за идеалы свободы и прогресса.

Однако Андреас смерил устаревшую знаменитость с головы до пят взглядом, исполненным холодного сострадания.

Его задним числом сердило, что даже сегодня он оробел перед величием Иекузера. «Что такое в сущности Иекузер? — думал он. — Колосс на глиняных ногах! Стоит Туркхеймеру дать ему пинка, и он падет ниц. Сегодня я могущественнее его; не будь это так, стал бы он мною интересоваться?»

Иекузер ничуть не лучше всех остальных; он такой же, как Бединер, который объявляет себя покровителем Андреаса; как Либлинг, наживающий капитал на своих нравственных устоях; Пимбуш, боящийся остаться незамеченным, и его жена, желающая совратить удачливого поэта; Абель, который не носит фрака, ибо в нем он слишком незаметен и потому выходит на поиски щедрых заказчиков газетных славословий в потешном пасторском сюртуке; такой же, как Гольдхерц, Веннихен, Швенке и неисчислимая толпа безвестных людей, гнущих спину перед Туркхеймером, — клиенты, нахлебники, жадная трусливая челядь, которой случается перехватить один-другой золотой из тех, что валяются здесь на полу. Все они гораздо более достойны презрения, чем Кафлиш, тот не претендует на стойкость взглядов и простодушно признается, что живет подачками. И если они не так откровенно подличают, как Капеллер, то в сущности у них у всех та же собачья натура, что и у жирного актера, который доводит до слез молоденькую актрису, чтобы подлизаться к своим господам, и, смиренно виляя хвостом, просит прощения, как только кто-либо из власть имущих косо на него посмотрит.

Высоко над этой мерзкой суетой, над сферой, где приходится подличать, чтобы жить, стоят двое: Туркхеймер и он, Андреас. Тут действительно поэт, как и должно, пребывает вместе с королем на вершинах человечества. Ибо чтобы постигнуть жизнь во всем ее объеме, поэту надо вкусить от власти, которую держат в руках Туркхеймеры. В сущности какая трагическая судьба — стоять наверху. Тут полное пресыщение, тут не надо завоевывать то, из-за чего там, внизу, кипят страсти. Какая олимпийская скука! Ибо наслаждение властью заметно умаляется безграничным презрением к тем, над которыми властвуешь. На обнаженной вершине, где стоит властелин, для него остается только одна печальная услада — видеть людей насквозь.

Усталый, отягощенный этими мыслями, Андреас собрался уходить. Туркхеймер исчез, зал опустел, в нем еще держалось зловонное облако застоявшихся испарений. Выходя, Андреас столкнулся с молоденькой фрау Блош, которая несколько робко ответила на поклон; его произведение, по-видимому, напугало бедную провинциалочку. Фрейлейн фон Гохштеттен, проходившая мимо, неприязненно и высокомерно навела на него лорнет. Его манил клаудиусовский зал; там как будто никого не было, но когда он вошел, за группой пальм кто-то шевельнулся, и баронесса Аста под руку с необычайно длинным, бледным, обворожительно гибким брюнетом прошуршала мимо Андреаса в дверь. Он равнодушно отпарировал ее взгляд, полный яростного презрения, и, пожимая плечами, посмотрел ей вслед:

«Уже вернулась из свадебного путешествия. Сердечно поздравляю. Охотно верю, что я не пришелся по душе ни тебе, ни всем твоим, но что вы можете сделать? Бессильная злоба рабов!»

Полной грудью втянул он прохладное дыхание листвы, расправил плечи и в приятном утомлении от почестей и триумфа опустился в кресло. Перед ним стояла хрупкая маленькая нимфа, которая, склонившись над ручьем, оборонялась от неуклюжих приставаний мраморного Силена.

«Вот оно — искусство Клаудиуса Мертенса», — подумал он, но легкое покашливание прервало его размышления. Он привскочил от неожиданности, ибо позади него стоял Дидерих Клемпнер, тот самый, что в свое время сказал именно эту фразу на этом именно месте ему, новичку. На молодецком лице Клемпнера лежала тень смущения. «И не без основания, — решил про себя Андреас. — Как мы оба изменились! Я был тогда неловким, никому не известным пришельцем, полным радужных надежд, и ему ничего не стоило разыгрывать из себя благодетеля; блестящее положение в Земле обетованной давало ему на это право. Теперь Клемпнера вместе с его Лицци вышвырнули отсюда. Теперь он совершеннейший нуль, а я… о, как жизнь играет нами». В счастье следовало выказать себя великодушным, поэтому он решил обойтись с Клемпнером как с равным. Он протянул ему руку:

— Дорогой коллега…

— Вам можно позавидовать! Ну как вы переживаете славу? — спросил Клемпнер.

Андреас зевнул.

— Так себе. Утомительно.

— Я тоже так думаю.

— Вообще…

— Не правда ли?

Они сидели друг против друга. Клемпнер сложил руки на животе и вертел большими пальцами.

— Все эти светские обязанности… если бы мы не так в этом нуждались!

— Да, если бы мы не так в этом нуждались! — повторил Андреас. — Они отнимают у нас столько сил.

— И ради чего?

— Вот об этом-то я и спрашиваю. Если бы можно было уйти от всего! Всецело отдаться работе! Где-нибудь на пятом этаже, в трущобах Берлина или в далеком лесном захолустье — все равно где, только работать, работать!

— Или надо обладать трудоспособностью Клаудиуса Мертенса, — прибавил Клемпнер.

Андреас окинул ласковым взором окружающие их произведения искусства.

— Ах, ему все нипочем. У него на неделе десять приглашений. Он принимает заказы за ужином и зарабатывает, переваривая пищу.

Клемпнер подавил улыбку: он вспомнил, что его собеседник в свое время слышал эти слова от него, Клемпнера. Но Андреас позабыл об этом. Он мечтал, уставившись в потолок.

— Ах, Клаудиус!

— Слыхали последнюю новость о нем? — спросил Клемпнер.

— Что такое?

— Arazzi.

— Как вы сказали?

— Arazzi, узор для ковра, символический, верх изящества. Крупные декоративные цветы, обрамленные арабесками. А если присмотреться внимательнее, то увидишь, что это готические буквы, и при некотором старании расшифруешь прекрасное изречение: «С честностью не прогадаешь».

— Так, так. И ковер, вероятно, для…

— Вы догадались: для… Туркхеймера.

— Ай, ай, ай!

— И представьте, ковер в десять квадратных метров. На нем будет выткано приблизительно полторы сотни цветов, и все с надписью: «С честностью не прогадаешь».

— Перестаньте, я лопну.

— Ковер, как говорят, предназначен для туркхеймеровского рабочего кабинета.

Андреас откинулся на низкую спинку кресла. Он весь корчился, держась за бока, задыхаясь от смеха. То счастье, непредвиденное, сверхчеловеческое, сказочное счастье, которое весь сегодняшний вечер распирало ему грудь и которое до этого мгновения он подавлял, вылилось в неудержимый, непрекращавшийся смех.

Клемпнер раскатисто хохотал вместе с ним, но в то же время оглядывался на дверь, прислушиваясь к каждому шороху отдаленных шагов. Он первый овладел собой и, все еще прерываемый шумной веселостью счастливого поэта, снова начал:

— Клаудиусу наплевать на всю эту ерунду, он может себе это позволить. В сущности компания, с которой здесь общаешься, внушает скорее жалость, чем что-либо другое. Помилуйте, что за нравы!

Андреас выпрямился: это замечание подействовало на него как ушат холодной воды.

— Какие нравы?

— Хотя бы баронесса Гохштеттен. Вы разве не заметили, что она вышла отсюда со своим любовником?

—. Аста? Ну, конечно, и я сейчас же подумал, что свидание за пальмами несколько преждевременно.

— Ну, скажите на милость! Через два месяца после свадьбы! Да еще здесь, в доме родителей!

Андреас с удивлением посмотрел на своего собеседника. Он думал: «Что такое с Клемпнером? Почему его так волнует любовная сторона жизни Асты?» Клемпнер опять олицетворял собой мужественность и студенческую выправку. Он сидел, выпрямившись, крахмальная манишка внушительно топорщилась на груди, своему комичному лицу он придал строгое выражение. Вид у него был в высшей степени благонамеренный.

— Вы, наверное, знаете, что это ее любовник? — осведомился Андреас. Клемпнер недовольно пожал плечами.

— Если еще не любовник, то может стать им, как только захочет.

— А как его зовут?

— Это тоже отягчающее вину обстоятельство. Зовут его фон Ржесинский, он коллега Гохштеттена по министерству.

— Ржесинский, — задумчиво повторил Андреас. — Где я слыхал эту фамилию? А-а!

От удивления он привскочил на месте. Кафлиш не так давно рассказывал ему, что некий господин фон Ржесинский принял участие в покинутой Лицци Лаффе! Так вот почему Клемпнер решился еще раз переступить порог дома, который покинул в последний раз при столь унизительных обстоятельствах. Его гнала сюда забота о хлебе насущном! Аста занялась нечестной конкуренцией! Чего ради богатой женщине отнимать средства к существованию у бедных людей: у стареющей Лицци, которая, несмотря на пятна, с каждым днем все сильнее проступающие у нее на лице, как будто нашла себе последнюю опору, и у несчастного, всеми позабытого Клемпнера: его «Месть» уже не идет даже в Поземукеле и Мезерице, и пьесами его больше не интересуется ни одна собака! Ах, бедные, бедные! Сколько горя таят энергичное лицо и героическая грудь Клемпнера! Впрочем, он удачно разыгрывает комедию, всякий другой ему бы поверил. Но он, Андреас, уже слишком свыкся с печальным удовольствием видеть людей насквозь.