Генрих Манн – Том 1. Новеллы; Земля обетованная (страница 88)
Задыхаясь от смеха, заказал он две рюмочки настойки. Он раскланивался направо и налево, кое-кому пожал руку и возвратился к Андреасу.
— Итак, вы не принимаете никаких подарков? — спросил он.
— Я человек честный… — холодно возразил Андреас.
— Подумаешь, фокус какой! Мы все люди честные. Принимать подарки и не следует.
— А что же следует?
— Просто войти в долю.
— Войти в долю?
— Разумеется. Либо ты член семьи, либо нет. Понимаете? А если ты член семьи, тогда требуй свою долю.
— Долю чего?
— Туркхеймеровского национального достояния.
— Я не понимаю.
— А ведь это так ясно! Надо знать, кто такой Туркхеймер. Красть совсем не плохо, знаете ли, но когда один человек накрал так безумно много, как Туркхеймер, то ему никого не убедить, что все это и впрямь принадлежит только ему. Да он и не собирается убеждать! Он рассуждает так: «Надо жить самому и давать жить другим». Туркхеймер как раз человек довольно передовой, он понимает, что столь популярный нынче коммунизм действительно отвечает потребностям нового времени. Само собой, только здоровый коммунизм, который придерживается разумных границ. Политика прикармливания не может, конечно, выходить за пределы семьи, это было бы бессовестной растратой национального достояния. Но семья-то сильно разветвлена и, с одной стороны, включает в себя титулованных особ, которые время от времени сажают деревце в туркхеймеровском саду. Вы и не подозревали? Садоводство это прибыльное. А с другой стороны, она захватывает и нас, грешных, так что иногда и нам при ловкости и проворстве удается подхватить на лету кредитку в пятьдесят марок. Понимаете ли, дорогуша?
— Приблизительно. Но для этого надо, мне кажется, что-то делать.
Кафлиш вытаращил глаза.
— А вы что — не делаете? Шутник!
— Ах так, — ответил Андреас и улыбнулся, польщенный. — Поистине это Земля обетованная, — прибавил он, заметно развеселившись.
— Правильно — Земля обетованная. Ну и умница вы, как я погляжу! А теперь я посвящу вас в систему политической экономии, которая в Земле обетованной положена в основу всяческого благополучия: лишь бы ничего не менять! Система включает всех, кого вы знаете. Не говоря уж о нас; под нами я разумею «Ночной курьер»! Что такое Иекузер? Вы скажете: он торгует мировыми событиями, но важнее всего для него те, которые по заказу Туркхеймера он высасывает из собственных пальцев или из пальцев Бединера, что в сущности одно и то же. И не будь туркхеймеровских эмиссий, мне не заработать бы даже тех жалких пфеннигов, что я получаю за неполную строку.
— Он так влиятелен?
— Мало сказать влиятелен. Вы думаете, какой-нибудь театр согласился бы поставить пьесу, если бы, говоря о ней, Туркхеймер пожал плечами? Теперь, когда мы так далеко шагнули вперед, оскорбление величества или богохульство может позволить себе последний бедняк, но слыханное ли дело задеть Туркхеймера! Это, знаете ли, куда щекотливее. Попробуйте-ка, и вы сейчас же вылетите вон — только вас и видели. Обратите внимание, как быстро покатилась под горку бедняжка Лицци; говорят, она уже без ангажемента. А Клемпнер! Ни одна собака не возьмет его пьесы. А как им хорошо жилось в Земле обетованной. Когда Клемпнер отдыхал от Лицци и заводил себе девочку и ключ от квартиры, кто платил в конечном счете? Ну? Разумеется, Туркхеймер. И целое семейство было обеспечено. Так далеко в народ простирает свои границы Земля обетованная, и каждому хочется туда попасть. Возьмите род баронов Гохштеттенов, купленный Астой вместе с его представителем. Так вот, фрейлейн Гохштеттен жертвует на построение храмов, отправляет шерстяные чулки в Палестину для обращения в истинную веру бедных еврейских детей. А на какие деньги она это делает? На туркхеймеровские капиталы! Нет, вы даже представить себе не можете, сколько народу к ним пристроилось и кормится. Хотя бы Либлинг…
— Либлинг? Такой серьезный человек!
— А почему бы и нет? Другие выезжают на шутках, а он — на серьезности и личном достоинстве.
— Значит, на самом деле он не такой?
— А почему бы ему не быть таким? В этом-то вся штука. Оттого он и добился многого, что всегда был таким. Феликс Либлинг родился от богатых, но честных родителей. Он рано стал проявлять вкус к благотворительности, но сперва ему не везло. Сначала он основал газету под названием «Горбун, центральный орган для защиты интересов убогих и калек как физических, так и нравственных». Когда она, против ожидания, не встретила сочувствия, Либлинг стал носиться с мыслью учредить институт, который должен был носить прекрасное наименование «Материнское молоко» и предназначался для искусственного разведения кормилиц, причем Либлинг исходил из мысли, что для удовлетворения потребностей современного общества эту ценную категорию девушек следует значительно расширить. К несчастью, полиция помешала осуществлению столь человеколюбивого начинания. Затем Либлинг пустился в различные аферы, правда, капитал его все таял, зато вывозило нравственное начало, пока, наконец, обстоятельства не принудили его всецело отдаться сионизму. Этим он добился полного признания и положения.
— А денег?
— Где положение, там и деньги. Вы этого не знали? Ведь Либлинг — доверенное лицо Туркхеймера. В дипломатических и чисто житейских вопросах он то же, что Блош в деловых. Хочет ли Туркхеймер расстаться со старой любовницей, или приобрести для какого-нибудь экзотического принца либо тайного советника мундштук, осыпанный бриллиантами, — Либлинг тут как тут. Высоконравственная натура помогает в самых щекотливых положениях. Это он обставил палаццо на Гильдебранд-штрассе, он открыл Клаудиуса Мертенса; он вечно в погоне за чем-нибудь новым. Дамы советуются с ним даже по части туалетов, он на все руки мастер. Странно, Либлинг живет припеваючи, и все же Туркхеймер тратит вполовину меньше прежнего. Он сам говорит.
— Ну, стало быть, все довольны.
— В Земле обетованной всегда все довольны, — заявил Кафлиш. Собственное красноречие опьяняло его; исполненный доброжелательства, он еще ближе подсел к Андреасу, хлопнул его по плечу и сказал: — Знаете ли, сегодня выдался такой удачный денек. Что, если нам еще немного потолковать?
Когда они спускались по лестнице, он торжественно заявил:
— Приглашаю вас закусить вместе.
На улице он продолжал свои разъяснения:
— Сейчас у нас как раз свистопляска с акционерным обществом «Техасские Золотые Трясины», на которых зарабатывают чудовищные суммы. За кулисами и тут орудует Туркхеймер, только пока еще неизвестно как. Мы все, сотрудники «Ночного курьера», принимаем в этом участие и просто купаемся в золоте.
И, не обращая внимания на прохожих, он начал делать плавательные движения.
— Раз вы сейчас при деньгах, — сказал Андреас, — вы все-таки, может быть, отдали бы мне сто марок?
— Чего ради? — весело воскликнул Кафлиш. — Бросьте вы это. А вот вкусным ужином я вас угощу. Что вы скажете о Гиллере?
От Гиллера они отправились к Ренцу, потом к Кемпинскому, где пили портер с шампанским, затем в кафе Кек, а затем со спутницей, которую подцепил Кафлиш, в погребок к Лукасу Больсу. Когда около трех часов утра журналист, прислонясь к уличному фонарю, обнимал на прощание своего приятеля, он с трудом выговорил:
— За сегодняшний вечер вы обошлись мне, дорогуша, гораздо больше ста марок. Ничего, вы дороже стоите. Ну, разве я не честный человек? Подумаешь, фокус какой, все мы люди честные!
X
Весь следующий день у Андреаса была тяжелая голова, он нервничал, поджидая Адельгейду, и будущее представлялось ему в мрачном свете. Она пришла только день спустя, лицо ее светилось застенчивой радостью, которую она не решалась высказать.
— Подумай только, — сказала она, крепко прижавшись щекой к его щеке, — как я волновалась.
— Волновалась?
— Да, все из-за твоих денег.
— А!
Он совсем позабыл об этом и теперь опять рассердился.
— Ты ведь хотела приобрести для меня туалетный столик.
— Столик. Ах, да… — Она не сразу припомнила. — Да, столик оказался уже проданным, а другого подходящего не было. Знаешь, душенька, когда дело касается тебя, я разборчива. Вот я и подумала, нельзя ли найти лучшее применение для твоих ста марок.
— Ну, и?.. — недоверчиво протянул Андреас.
Но она набралась храбрости и залпом выложила, словно выучила наизусть.
— И, наконец, я придумала, сперва, разумеется, тщательно все взвесив. Потому что ведь это большой риск, и деньги могли пропасть. Так вот — я отдала их Туркхеймеру.
— Туркхеймеру?
— Да, Туркхеймеру. Я иногда даю ему свои деньги, когда у меня остаются лишние. Он играет ими на бирже. Бывает, я выигрываю, бывает, теряю. Так вот я приложила твои сто марок и попросила приобрести для меня акции «Техасских Золотых Трясин». Они сейчас нарасхват.
— Знаю. На них чудовищно наживаются.
— Ну, вот видишь. Там как раз открыты новые месторождения. И сегодня акции настолько повысились, что я предпочла продать, знаешь, из предосторожности и чтобы сейчас же получить наличными.
Она пользовалась каждой паузой, чтобы осыпать быстрыми поцелуями его левое ухо.
— Можно было и не спешить, — сказал он с небрежным жестом.
— Так вот твоя кредитка принесла потомство. Разумеется, у тебя была только пятая часть акции, кроме того, ты мог все потерять. О, поэту такие вещи непонятны, он настолько выше их. С золотыми приисками всегда так, и Туркхеймер говорит, что Фридрих-Вильгельм Шмербрюхен, — он у них главный воротила, — рано или поздно обанкротится, но это строго между нами. А пока что «Техасские Золотые Трясины» бойко лезут вверх.