Генрих Манн – Том 1. Новеллы; Земля обетованная (страница 90)

Затаив дыхание, оглядывал он присутствующих; только двое из шести поэтов покраснели. Фрау Пимбуш хлопала себя перчатками по коленям. Она закатила глаза, и страшно было смотреть, как извивается в узком воротничке ее длинная тонкая шея, над которой колыхалась голова, словно яркий и пышный ядовитый цветок. Миниатюрная фрау Гольдхерц с тихим щебетом порхала по комнате, неподвижная фрау Бешерер пробовала скорчить гримасу. Как обычно, у нее зашевелились только морщины на лбу да зеленоватое заплесневелое пятно выползло из них, точно живое. Фрау Мор ласково улыбалась, а Пимбуш держался выжидательно, предаваясь созерцанию собственных ногтей. Общий вид публики действовал успокоительно.

Капеллер закончил. Он еще раз повторил припев, на сей раз не громозвучным, а умирающим голосом, при этом лицо его было одухотворено такой усталой всепонимающей мудростью, в какой его трудно было заподозрить. Аплодисменты он принимал со скромностью, указывая на автора. Среди присутствующих с быстротой молнии распространилось мнение, что тут одновременно открыты два больших таланта. Пимбуш, к которому только сейчас вернулась жизнь, возбужденно бегал от одного к другому, разузнавая, находят ли они исполнение декламатора ultrasmart [28], а поэзию господина Цумзе superchic [29] и на высоте ли то и другое. Собрав все голоса и составив таким путем собственное мнение, он торжественно подошел к обоим мастерам, с непогрешимым изяществом пожал им руки и произнес:

— Господа, вы оба вполне на высоте! Господин директор, ваше исполнение ultrasmart! Господин Цумзе, вы пишете superchic, ничего не скажешь, вполне на высоте!

Андреас отвернулся; он вдруг почувствовал, что его бросило в холодный пот. После всех тревог и волнений нервы сдали. Он разыскал Адельгейду и был счастлив, что может уединиться с ней на минутку у чайного столика, который как раз внесли. Она мимоходом коснулась его дрожащей руки и весело и успокоительно улыбнулась. Во время репетиций она сохраняла полное спокойствие и на лице ее лежала та чувственная бледность, которую придавал ему отблеск свечей. Любящая женщина ни разу не усомнилась во всепобеждающем действии произведения, которое еще недавно серьезно беспокоило его создателя, и с приветливым спокойствием принимала восторженные комплименты, которые сыпались на нее еще обильнее, чем на автора. Каждое ее движение говорило: «Мне принадлежит не только творение, но и творец!» Андреас восхищался ее величием и любил ее за эту гордость.

Удовольствие портил только Капеллер, с которым как будто приходилось делить успех. Андреас находил это ниже своего достоинства и обратился к Адельгейде:

— Вам, сударыня, не кажется, что у директора Капеллера слишком засаленный фрак? Нельзя ли как-нибудь деликатно намекнуть ему на это?

Она предложила:

— Мы просто закажем ему новый.

Но подошедшая фрау Пимбуш быстро шепнула:

— Дорогая, не портите дела! Разве вы не понимаете, что Капеллер и его фрак неотделимы друг от друга. Они оба одинаково сальные.

— Ну, конечно, — подтвердила фрау Мор. — Капеллер вдумчивый актер, и фрак его подходит к роли. Это как раз и производит огромное впечатление.

— Особенно здесь, у тебя в гостиной, — прибавила миниатюрная фрау Гольдхерц.

Фрау Бешерер коснулась плеча Андреаса.

— Ваша поэзия, голубчик, связана с этим сальным фраком на жизнь и на смерть, — заявила она со злорадным смешком.

Он вздрогнул и побледнел; выручил его сам Капеллер. Актер, казалось, всецело сосредоточил внимание на том углу, где жались шесть поэтов, но у него был чрезвычайно изощренный слух на то, что думали и предполагали сильные мира сего. Как ни тихо обменялись замечаниями дамы, инстинкт подсказал ему, что против него нарастает враждебность, и он с добродушной, чуть ли не смиренной улыбкой приблизился к Андреасу: это был тот враг, которого следовало успокоить. Он начал с обезоруживающей искренностью:

— Простите, сударь, если я вас обидел.

Когда юноша с удивлением посмотрел на него, он пояснил:

— Видите ли, у меня совесть не чиста: благосклонная публика делает вид, будто я способствовал редкостному успеху вашего творения. Но я должен сейчас же заявить, что это недоразумение; я, так сказать, подручный и чувствую в известной мере свое бессилие перед всеми теми красотами, которыми, как я уже раз имел честь упомянуть, просто кишит ваше произведение. Выудить их все я не в силах, милостивый государь, не в силах, вы должны извинить меня. — И он с чистосердечным видом прижал руку к груди.

Обезоруженный Андреас готов был извинить все что угодно и приветливо кивнул ему. Но Капеллер еще не успокоился.

— Одному человеку это не под силу, и требовать с него нельзя. Вот будь нас двое! Я уже думал, что моя жена, — я имею в виду непонятую супругу, она ведь главное лицо в драме, — тоже должна бы принять участие в спектакле. Говорить ей не придется: ей просто надо быть пикантно одетой, глядеть нагло и кокетничать вовсю. Если уважаемой публике угодно, я подыщу хорошенькую девушку, которая сможет раздраконить, я хочу сказать — создать эту роль.

Андреаса вдруг осенило, он подумал:

«А ведь толстяк прав. Раз на сцене два лица, то это, собственно, уже не монолог, а драма. Тогда, выходит, я написал драму!»

Радостное смущение, отразившееся у него на лице при этом открытии, успокоило совесть Капеллера. Испросив разрешение дам, он скромно и деловито простился. Вторая репетиция была назначена на следующий день.

Все снова собрались в том же часу. Капеллер привел Верду Бирац, которой сейчас же завладела фрау Пимбуш. Супруга водочного заводчика увлекла девушку в уютный уголок, обняла хорошенькую гетеру за плечи и сделала такое лицо, словно говорила всем и каждому:

«Мы болтаем об альковных тайнах». Юная Бирац опустила глаза и со стыдливым видом одернула на себе платье. Андреас подумал:

«А ведь если потребует богатый покровитель, она с удовольствием прогуляется по Унтерденлинден совсем без платья».

Наконец Капеллер получил возможность ввести актрису в роль. Он приступил к этому с развязным юмором:

— Пока я читаю монолог, вы должны гримасничать и время от времени показывать ноги до колен. Больше вам делать нечего. Вот только пряди с ушей немножко уберите, а то у вас только кончик носа виден. И красное шелковое платье придется приобрести. — Он обратился к дамам: — Так как у фрейлейн Бирац голос не из приятных, то даже лучше, что роль у нее без слов.

— Хорошо бы, если б у вас, господин Капеллер, был неприятен только голос, — возразила юная Бирац, однако постаралась при этом любезно улыбнуться. Она была слишком умна, чтобы нажить себе здесь, в светском мире, врага, с которым могла встретиться в мире театральном.

Во время репетиции Капеллер тиранически обращался со своей партнершей. Он прерывал свой монолог, чтобы поучать ее.

— В этом месте откиньте корпус назад и высуньте мне язык! Левую руку на бедро и задерите повыше платье! Стесняетесь ножки показать? Правда, они у вас точно палки. Случалось ли вам, милостивые государыни, встретить актрису с красивыми ногами? — обратился он к зрительницам. — Мне ни разу!

Тонкое проникновение в чувства сильных мира сего подсказывало Капеллеру, что нельзя удачнее польстить светским дамам, как унизив актрису. Он догадывался, что таким образом удовлетворяет жажду мести, в которой не сознавались себе фрау Пимбуш, фрау Бешерер и другие дамы. Поражение Лицци Лаффе в споре с Адельгейдой доставило им немалое удовольствие; но насколько большей радостью было для них торжество над Вердой Бирац, ибо они завидовали ее развращенности, состязаясь с ней в обирании одних и тех же мужчин. Звезда Верды Бирац взошла не так давно, юная актриса поглощала значительную долю сил и доходов мужчин Земли обетованной. Чем сильнее завидовали дамы этой девушке, тем с большим блаженством глядели они на ее истязание. Фрау Пимбуш, четверть часа тому назад нежно прижимавшаяся к юной Бирац, теперь, погрузившись в глубокое кресло, извивалась в сладострастных судорогах. Когда Андреас случайно проходил мимо угла, где жались шесть безыменных поэтов, он услышал, как кто-то из них сказал:

— Ну и женщины! Ведь это граничит с садизмом!

Он направился к Адельгейде, которая несколько поодаль спокойно взирала на происходящее, и спросил:

— Видели ли вы что-нибудь подобное, сударыня? Как дамы наслаждаются грубостями, которыми Капеллер изводит бедняжку, — я не знаю, ведь это граничит с садизмом!

— О, — прошептала она и с робким восхищением посмотрела ему в глаза: — Ты ужасно проницателен!

Слова эти приятно звучали в ушах Андреаса, когда он уходил от Туркхеймеров. Он думал, что может быть спокоен за исход своей театральной авантюры, но на следующее утро на него снова напали сомнения, а за те три дня, что оставалось ждать, они возросли и стали невыносимы. Начинал он с того, что задавал себе вопрос: «Неужели правда, на сцене будет поставлена моя драма? Моя? Просто не верится! Ведь я же никогда серьезно не думал ни о чем подобном!» А под конец им овладевало предчувствие, что его постигнет неудача. «Что-нибудь да стрясется, в таких случаях обязательно что-нибудь да стрясется!»

Вдруг на него нападало отчаяние: «Ну и дурак же я! Мне прекрасно живется в Земле обетованной, у меня обеспеченное положение, которому все завидуют, а меня черт дернул ставить пьесу. Ведь я же рискую всем! В случае неудачи я — просто комическая фигура, и тогда я пропал. Пойдет ли Адельгейда против общественного мнения? Нет, она бросит меня!»