Генрих Манн – Том 1. Новеллы; Земля обетованная (страница 62)

— Это так. Вы правы, сударыня, и вы, господин… господин…

— Андреас Цумзе, — подсказал Андреас.

— Писатель, — прибавил Кафлиш.

Душницкий продолжал:

— В наши дни, при существующих порядках все принято вышучивать и попирать: честь бюргерства…

— И наше победоносное воинство! — воскликнул Зюс.

— Высочайших особ! — подхватил другой.

— Доброе имя женщины! — прибавил следующий.

— Но господа бога… — сказал Душницкий с убеждением. — Это не дело!

— Полиция обязана запретить! — крикнул Зюс. — Это соблазн.

— И безвкусица, — свысока прибавил Душницкий.

— Правильно! — поддакнул Кафлиш при всеобщем одобрении. — Через это мы уже прошли. Теперь надо быть этаким старомодным почтенным старцем, подобно великому мужу, что стоит позади нас.

Все общество рассмеялось. Андреас, следуя за взглядами остальных, заметил у двери во вторую гостиную высокого старика с маленьким улыбающимся птичьим лицом. На его голом черепе плясал пушок. Он с воодушевлением разглагольствовал в большом кругу дам и мужчин, над которыми возвышался на целую голову. Андреас уловил отрывочные слова: «Темные силы снова осмелели…» Он как будто где-то уже видел этого старца.

— Уж не Вальдемар ли это Веннихен? — спросил он Кафлиша.

— Ну, разумеется! Вы ведь знаете нашего великого писателя. Не присоединиться ли и нам к кружку его почитателей?

Кафлишу хотелось отделаться от Андреаса. Он ожидал, что дебютант вызовет насмешливые улыбки, а это было бы лестно ему, его ментору; но Андреас даже стяжал успех, и Кафлишу стало с ним скучно.

Юноша, старавшийся мотать себе все на ус и, по совету доктора Бединера, усвоить царящий в туркхеймеровском доме хороший тон, решил, что хвастаться передовыми взглядами здесь не стоит. Следуя за журналистом, он осведомился, кто была та стройная молодая дама. Кафлиш сейчас же пояснил:

— Эта по рукам не ходит. Это госпожа Блош. Попросите кого-нибудь рассказать вам ее историю, ну хотя бы Дидериха Клемпнера, он на это мастер, он драматург.

Они подошли к веннихеновской группе.

— Привет, Либлинг, — обратился Кафлиш к серьезному господину с черной окладистой бородой, в безукоризненном фраке. — Позвольте вас познакомить, — быстро прибавил он. — Писатель Андреас Цумзе, господин Либлинг, сионист.

Пока Андреас кланялся, Кафлиш исчез. Андреас стоял против господина Либлинга; тот строго посмотрел на него, крепко пожал ему руку и, ничего не сказав, снова повернулся к Веннихену.

Так как писатель говорил фальцетом, то из-за стоящего в комнате гула разобрать можно было только особо подчеркнутые слова, которые он словно выталкивал из себя забавным движением длинной жилистой шеи: «Честь торгового сословия… наглое самоуправство известных кругов… трудолюбивое купечество… Отпор… Завоевания буржуазной революции…»

Андреас подавил улыбку превосходства. В «Кафе Ура» он немало понаслышался о частной жизни знаменитого писателя. Веннихен получал теперь только половинные гонорары, так как уже пятьдесят лет публиковал все те же романы, которых никто больше не читал. С детьми ему не повезло, жена после бесчисленных любовных приключений окончательно от него сбежала.

Все это прошло мимо него. Он не заметил, как изменились времена с сорок восьмого года, когда он написал свою первую книгу об энергичном молодом купце, который пробивает себе дорогу в окончательно прогнившую родовитую семью, сверх всякого ожидания женившись на дворянке. Еще и по сей день Веннихен жил среди энергичных свободомыслящих купцов, вступавших в бескорыстный бой с высокомерными юнкерами и попами-мракобесами. Андреасу было жалко бедного старца, ему доставляла удовлетворение возможность вблизи судить о писателе, перед которым он благоговел когда-то в Гумплахе, как перед светилом литературы.

Выпад Веннихена против врагов прогресса встретил некоторое одобрение, но стоявший подле Андреаса Либлинг вдруг заговорил мелодичным, сильным баритоном. Он сказал:

— Если мы хотим сохранить свободу, я разумею правильно понятую свободу, мы должны научиться управлять народом. К сожалению, беззащитный и неразумный народ легко поддается на демагогические посулы реакционеров. Наша обязанность — защищать его против него самого, а это возможно только при посредстве forca, farina e feste! [16]

— Ага! Трех «ф»! — заметил какой-то остряк. Все, смеясь, перебивали друг друга.

— Это ваше последнее открытие, Либлинг?

— Ах, шутник!

— Однако он прав, — заявил кто-то, явно понимавший по-итальянски. — Если мы не дадим народу хлеба и зрелищ, то рано или поздно сами угодим на виселицу.

— Господа! — продолжал Либлинг. — Только что высказанное суждение уже давно легло в основу моих взглядов. Я пришел к нему по зрелом размышлении, проверив его на том народе, который ближе всего моему сердцу. Если бы мне и моим единомышленникам когда-либо удалось вывести этот народ в принадлежащую ему, но все еще для него вожделенную землю, неужели вы думаете, мы сделали бы его несчастным, дав ему парламент и прессу? Европейской коррупции нет места на нашей земле.

— Браво! — раздалось при единодушном хохоте.

Оратору пожимали руки. Андреасу показалось, будто либлинговский «сионизм» не принимается всерьез, хотя и доставляет ему особое положение. «Не вредно бы и мне тоже что-нибудь этакое изобрести, какую-нибудь свою блажь», — подумал Андреас.

Меж тем в задних рядах поднялся на цыпочки небрежно одетый господин. По тупому бульдожьему лицу и не совсем свежему отложному воротничку Андреас узнал депутата Тульпе.

— Вздор! — ворчливо крикнул этот политик. — Если буржуазия откажется от принципов сорок восьмого года, она откажется от самой себя.

Либлинг хотел было возразить, но каждый старался высказать свое мнение, дамы громче всех. Только Веннихен слушал, улыбаясь и покачивая головой. Крайние убеждения Либлинга были ему так мало понятны, что тот мог бы с одинаковым успехом излагать их по-китайски.

— Позвольте, господа, — раздался вдруг чей-то визгливый голос.

— Ратибор тут, — зашушукались вокруг. — Он осмелился уже сегодня перешагнуть порог этого дома. Да, надо прямо сказать, он не робкого десятка!

Ближайшие невольно посторонились, — Ратибора, очевидно, боялись. Он был худощав, в движениях чувствовалась нервная сила, цвет лица у него был желчный. Ястребиный нос и пронзительный взгляд бросали вызов всякому, кто попробовал бы наступить ему на ногу. Элегантность Ратибора наводила на мысль о бирже и фехтовальном зале, в нем было что-то от бретера и от дельца. Тем более он внушал страх. К тому же он давал понять, что за его именем кроются многозначительные тайны. Он сказал:

— Не стоит ссориться, господа!.. Форма правления — дело второстепенное. Во всяком случае, вся эта музыка еще продержится.

Он решительно взмахнул рукой, словно отметая все сомнения, причем на кисти у него звякнул серебряный браслет. Его слова были встречены одобрительными возгласами. Андреас с завистью и восхищением смотрел на Ратибора. Самым своим видом внушать окружающим почтительный страх — вот предел мечтаний! Однако он удивлялся этой публике. С тех пор как он гранил мостовые Берлина, он привык смотреть на этих людей, как на господствующий класс, а они, оказывается, не могут сговориться о принципах своего господства. Бюргерский абсолютизм, предлагаемый Либлингом, безусловно, соответствовал их интересам. Вместе с тем возможно, что им было выгодно притворяться, будто они разделяют взгляды Веннихена, насчитывающие пятидесятилетнюю давность. Сокровенную же их мысль, надо думать, высказал Ратибор: форма правления — дело второстепенное. Андреас решил усвоить этот взгляд, показавшийся ему достойным светского человека; кстати, решение это далось ему без труда.

Меж тем Андреас начинал чувствовать усталость от толчеи и стояния на месте. Бесполезная болтовня, которая не приближала его к цели, тоже ему наскучила. Он безуспешно искал, где бы усесться поудобнее. В зале стояли коричневые полированные стулья, широкие, с блеклой шелковой обивкой, но с твердой и узкой, как пожарная лестница, спинкой. Другие кресла были с треугольными спинками или без ручек, а иные с такими низенькими сиденьями, что и не придумаешь, куда девать ноги. Андреас не находил кресла, которое дало бы ему возможность принять непринужденную и исполненную достоинства позу.

Крайне недовольный, бродил он вокруг, делая вид, будто рассматривает обстановку. Его привлекла третья гостиная рококо в тонах bleu mourant. Низенькие, пестро расшитые атласные ширмочки с шлифованными стеклышками в затейливых рамках загораживали нарядные уголки, где сидели дамы. Ширмочки казались выломанными дверцами старинной придворной кареты. Голос выступавшей певицы тонул в гуле разговоров. Когда по прошествии некоторого времени заметили, что она кончила, раздались бурные рукоплескания. На каминной доске розового фарфора часы, черепаха с инкрустацией из меди, пробили половину двенадцатого.

Андреас, наконец, сел; он прислонился головой к спинке и попробовал забыться, созерцая сверкающий плафон, в золоченых кессонах которого были скрыты электрические лампочки. Это не помешало ему снова впасть в малодушное уныние. Чего достиг он за это время? Ни одного серьезного знакомства, на которое можно было бы опереться; совершенно ясно, что люди, с которыми он сталкивался, просто потешаются над ним. Видно, не удастся ему сегодня вечером снискать улыбку хозяйки дома, и на его вступлении в этот мир надо поставить крест. А между тем именно теперь, когда он заглянул сюда, его желания обрели цель. Он бросал нерешительные взгляды завоевателя на цветник разряженных дам. Одни были пышные, тяжеловесные и мягкие, как одалиски. Другие, сухопарые, поднимали к подведенным порочным глазам лорнетки на длинных ручках. Кто войдет в милость к одной из них, хотя бы в качестве комнатной собачки, как Дидерих Клемпнер к Лицци Лаффе, тот обеспечен на всю жизнь. Деньги валяются здесь прямо на полу. Все, конечно, только и делают, что набивают себе карманы. Что за упоительная жизнь в этой обетованной земле!