Генрих Манн – Том 1. Новеллы; Земля обетованная (страница 6)

Психология Геслинга формировалась на почве разбойничьего юнкерско-буржуазного империализма. Решающими обстоятельствами при этом были, как отмечает автор, дух человеконенавистнического национализма, корпорации и прусского солдафонства. Они «воспитали его и сделали пригодным для жизни».

Название романа фиксирует одну черту в характере Геслинга: верноподданничество, но это как раз та черта, которая в немецком мещанстве имеет вековую давность. Жалкое и приниженное, не знавшее в своей истории ни одной яркой страницы, ни одной победы, оно впитало в себя лакейское подобострастие перед дворянством и монархией и страх перед революцией. Верноподданничество стало его натурой, а сентиментальная мечтательность — нормальным состоянием. Империя Бисмарка получила из рук старой монархии такого ручного, покорного, «низведенного до уровня тли» бюргера, какой ей и был нужен для осуществления своих планов. Империализм, враждебный духу творчества и теоретического исследования, направил немецкого мещанина по пути наживы и стяжания. Дипломированный варвар Геслинг хвастливо заявляет: «Теперь германский народ, слава богу, уже не народ мыслителей и поэтов, теперь он ставит перед собой практические цели, диктуемые духом времени».

Верноподданный Геслинг — прежде всего фабрикант, капиталист, эксплуататор. Диплом доктора права нужен ему лишь для солидности, для веса в обществе. Его творческая мысль способна только на то, чтобы выпустить клозетную бумагу «Мировая держава» с напечатанными на ней «изречениями» кайзера. Как только он вступил во владение фабрикой, он поспешил продать своего Шиллера. Он больше не нуждается ни в поэзии, ни в философии. Высшая «поэзия» для него — слепое, рабское, невопрошающее повиновение своему божеству — кайзеру. Высшая «философия» — в достижении богатства и власти. Такова подлинная основа и его неистового пруссаческого национализма и его зоологической ненависти к людям и культуре — основа, которую шаг за шагом разоблачает Генрих Манн.

Служение Вильгельму связано для Геслинга с самоуничижением, с полным и добровольным отказом от собственной индивидуальности и растворением «в великом целом». Самое отвратительное в нем то, что его холопство искренно и даже по-своему вдохновенно. Очевидно, к таким, как он, относятся иронические слова Манна: «Добровольное рабство — это и есть свобода».

С другой стороны, борьба за богатство и власть неизбежно приводит Геслинга к волчьему индивидуализму и бешеному человеконенавистничеству. Вся политическая программа Геслинга состоит из нескольких затасканных формул о «всеобъемлющем империализме», об избранничестве немцев, о вредности образования, «устарелых понятий мещанского демократизма и гуманизма». Винный погребок — его форум. С кружкой пива в руке, в кругу тупоголовых собутыльников из «Новой Тевтонии» или Общества воинов решает Геслинг судьбы своего города и всей империи.

Геслинг — раб и тиран одновременно; и то и другое по глубокому внутреннему призванию. Как раб он труслив, жуликоват, мерзок и временами смешон. Как тиран — жесток, нагл, циничен и опасен. Отсутствие малейшего таланта он возмещает бахвальством и самой низменной ложью и фарисейством. Он глуп, но той мизерной доли ума, которая отпущена ему природой, вполне ему хватает, чтобы в качестве важной персоны в этом царстве посредственностей двигаться от успеха к успеху, держать в страхе всех окружающих и даже предугадывать заклинания «коронованного дурака», как уже тогда называли Вильгельма II, внешности которого он с таким усердием старается подражать. Причина всесилия Геслинга в том, что он открыл тайну преуспеяния: «Нужно быть негодяем».

В отличие от своего предшественника, учителя Гнуса, Геслинг хорошо разбирается в классовых и политических различиях людей и знает, кого и за что он ненавидит. Самым опасным врагом «отечества и божественного порядка» он считает рабочий класс. «Из пушек бы по ним палить!» — говорит он о рабочих — участниках голодной демонстрации. Он ненавидит социал-демократов, либералов, — всех думающих и действующих иначе, чем он.

Кайзеровский холоп и тевтонствующий болван Геслинг является прямым предшественником немецких фашистов. Все в нем, от простого жеста до самых сложных подлостей, прикрываемых шовинистической демагогией, предвещает появление головорезов гитлеровской выучки, Через четверть века после написания романа Генрих Манн говорил в обращении к своим советским читателям: «Роман изображает предшествующую стадию развития того типа, который затем достиг власти. И лишь захват и использование власти позволили этому типу раскрыть полностью свою отвратительную сущность. Над «верноподданным» можно смеяться; наци, конечно, смешон тоже, но он совершил слишком много преступлений, в которых нет места комизму».

Действительно, фигура Реслинга время от времени поворачивается к нам и своими смешными сторонами. Мы смеемся, когда он в избытке холопского усердия падает в лужу у ног своего обожаемого монарха или носится за ним как одержимый по всей Италии, забыв о первоначальной цели своего путешествия; смеемся, когда он в смертельном страхе ищет спасения от собаки Вулькова или когда во время своей патетической речи при открытии памятника на виду у всех присутствующих прячется от грозы под трибуной.

Однако комическое в романе, в основном мрачном и по тону и по материалу, лишено благодушия и веселости и не смягчает сатирической остроты произведения. В каждом юморе, — как писал Чернышевский, — и смех и горе. В юморе Генриха Манна больше горя, чем смеха. Писатель ненавидит страстно, обвиняет гневно и непримиримо, и если Геслинг вызывает в читателе чувство ненависти и отвращения, то это только означает, что автор достиг цели. Резкая контрастность в характере и поведении Геслинга превращает его образ в гротеск и является отражением морального и психологического распада буржуазной личности в эпоху загнивающего капитализма. Геслинг и люди его круга воспринимаются как грозное предостережение писателя-гуманиста своему народу.

Геслинг не одинок. Это не старомодный театральный злодей, ворвавшийся в мир патриархальной добродетели, чтобы внести в него смятение и разлад. Достаточно вспомнить, что местный пастор, член националистического Общества воинов, проповедует шовинизм и необходимость решительной борьбы с свободомыслием; что учитель гимназии, дегенерат и пропойца, воспитывает учеников на рассказах о зверствах немецких солдат во время Франко-прусской войны.

И маленький Нециг не похож на тихие городки старой немецкой провинции из сентиментальных мещанских романов. Нециг — это германская империя в миниатюре, а Геслинг — двойник Вильгельма, ничтожество, возглавляющее в городе «партию кайзера». Весь город вовлечен в водоворот конкуренции, ажиотажа и борьбы, все в меру своих способностей обманывают друг друга, и над всем стоит смрадный дух гниения и смерти.

Не только фашисты нашли в романе свой прообраз, но и те, кто своей предательской политикой проложил им дорогу к власти. В 1937 году Манн писал: «Внутренняя сдача произошла задолго до ее внешнего проявления, Гитлер мог прийти и раньше: социал-демократы его ждали и не собирались по-настоящему защищать республику».

Одним из таких социал-демократов является в романе Наполеон Фишер. Во взаимоотношениях Геслинга и Фишера действуют, «с одной стороны, энергичный представитель буржуазии, а с другой — целеустремленный рабочий» — ренегат своего класса. Фишер — один из тех рабочих, которые пришли на фабрику из мещанской среды и считали себя временными и вынужденными спутниками пролетариата. Он бесконечно далек от подлинно революционных интересов рабочих масс, от их нужд и страданий. Его деятельность в качестве «рабочего вождя» является сугубо эгоистической, своекорыстной. Фишер и Геслинг идут разными дорогами, но к одной цели — к обогащению и власти. Вот почему предвыборная сделка между ними, несмотря на их взаимную вражду вначале, не кажется нам ни неожиданной, ни случайной. «Одна тайна влечет за собой другую. Теперь Дидерих и его рабочий связаны друг с другом не только на фабрике, но и в политике».

Обличая националистов и их пособников, Манн остается последовательным до конца. Краски его мрачны, но они раскалены на огне благородного негодования, рисунок его резок и груб, но точен. Его «обвиняю» звучит страстно и безоговорочно.

Сатира Манна становится мягче и спокойнее, подчас даже приобретает оттенок элегической грусти, когда он переходит к изображению представителей либеральной партии, особенно ее главной опоры и вдохновителя — старика Бука. Манн далеко не сочувствует либералам, но и не настолько их ненавидит, чтобы мерить одной мерою с их пособниками и одновременно врагами — националистами. Манновские либералы — это люди расплывчатых убеждений, сентиментальные филантропы и крохоборствующие «целители» общественных пороков, болтливые и самодовольные филистеры и робкие, незлобивые фрондеры, которые, в сознании прочности своего мещанского бытия, предпочитают худой мир доброй ссоре. К числу их, например, принадлежит молодой Бук — краснобай и повеса. Он никак не может определить свое место в жизни и, как маятник, качается «между Лассалем и Бисмарком», между желанием стать генералом и «вождем» рабочих. В конце концов он избирает профессию актера, благо на сцене можно быть кем угодно, но только не самим собой.