Генрих Манн – Том 1. Новеллы; Земля обетованная (страница 38)
Когда он устало поднял голову с перил, пароход стоял у конечной пристани. Франц подошел и стал безучастно глядеть на устремившуюся к сходням толпу пассажиров. Уже без волнения в сердце смотрел он на девушку, которая вместе с родителями покидала пароход. О горечь скованных желаний, стиснутая судорогой опустошенная грудь! Ее отец, держа в руке какие-то бумаги, беспокойно озирался по сторонам. Их взгляды встретились; оглядев его, отец вернулся на палубу. Франц Вельтен невольно поспешил ему навстречу.
— Вам, молодой человек, видно, некуда торопиться, — сказал отец и коснулся его плеча. — Вот две телеграммы, мы спешим на поезд. Деньги здесь же. Я могу на вас рассчитывать? Ну, вот и прекрасно!
Он поблагодарил юношу небрежным жестом, это был человек, привыкший повелевать. Теперь и у девушки, стоявшей неподалеку, нашелся взгляд для покинутого. Обманутый во всем, смотрел он ей вслед… И ради этого он опаздывал?
Только сойдя на берег, увидел Франц у себя в руке бумаги и деньги. «У меня есть деньги! Эти несколько марок доставят меня до самого — или почти до самого — места! Я спасен!» Опустив саквояж на землю, он уже готов был заплясать от радости и сдержался лишь затем, чтобы прочесть телеграммы. И сразу упал на скамью около таможни. Она помолвлена! Родственников в Кельне просили, в отмену назначенного там торжества, прибыть во Франкфурт, куда явится и жених. Вторая телеграмма была адресована самому жениху… Несчастная! Так вот что означали слезы, морщинка между бровями, ожидание во взгляде! «Она ждала, что я ее увезу, спасу ее! О я мечтатель!»
Горькое сожаление подсказало ему выход. «Разве это не веление судьбы? Почему отец именно мне передал телеграммы? Мне, последнему из всех, кто стал бы их отправлять? И все же я спасу ее! Она не потеряна для меня, я обрету ее снова, недаром столько чувств теснится в моей груди!»
Поразительно! Вот так история! В Кельне будут напрасно жарить и печь, а во Франкфурте на перроне не окажется жениха с букетом в руках. У него же есть деньги, чтобы добраться до своего театра…
«И это случайность? Нет, то веление судьбы! Мне выпал счастливый жребий».
II
Пришлось до ночи ждать поезда, и лишь второго сентября он переступил порог театра. Двери стояли настежь, люди входили и выходили, но один вид швейцара у входа заставил его оробеть. Суета в конторе, которую он некоторое время наблюдал, довершила остальное. И эту налаженную деловую жизнь нарушил своим опозданием какой-то пришлый новичок! Директор театра с властным лицом и медным голосом бегал от барьера к барьеру, диктуя, распекая, разговаривая по телефону, как заправский администратор. Внезапно он остановился перед посетителем, словно лишь сейчас его заметил.
— Ваше амплуа? — спросил он без обиняков и сам ответил — Любовник. Ну, почитайте что-нибудь!
И под трескотню пишущей машинки Франц начал:
Он начал, весь помертвев, но под конец уже не слышал треска машинки, он видел перед собой лицо любимой.
— Я могу вас взять, — деловито сказал директор, — приглашенный мною артист не явился. Ваша фамилия?
Бедняга почувствовал, что гибнет. «Назваться чужим именем!» — подумал он, но уже произнес свою фамилию. Лицо директора выразило холодное недоверие.
— Такого у меня еще никто себе не позволял, — заявил он, — из-за вас я потерял два дня. Весьма сожалею.
Убитый Франц так и застыл у дверного косяка, в то время как директор занялся другими посетителями. Мгновение — и для него рухнул целый мир.
И это — веление судьбы? Для этого столько неожиданных совпадений и пламенных чувств! Непостижимо! Или вместе с адом обрекла его на гибель и та, что была для него небом? Где же она теперь, теперь, когда вокруг него пустота? Один, без друзей, без гроша в кармане, за сотни верст от всех, кто мог бы прийти ему на помощь, отверженный, с отчаяньем в груди и укусами голода в желудке! Его удел — ночь и ужас, дождь и молнии над степью. Город лежал позади изгнанника, перед ним уходила вдаль дорога. Щедро лились лучи сентябрьского солнца, но он восклицал:
Он поднял воротник пальто, втянул голову в плечи.
И, сгорбившись, пошатнулся:
Позади раздался женский голос:
— Возьмите, дедушка, вы, верно, голодны.
Разбитый старческий голос ответил ей злобно:
— Ну, тебе-то было бы лучше в твоей могиле, чем так, с неприкрытым телом встречать гнев стихий. Разве человек не выше этого?
Услышав эти слова, женщина обогнала его и озабоченно заглянула ему под шляпу. При виде молодого, но искаженного лица она отшатнулась, — Вы что это, людей пугаете? — неуверенно спросила женщина.
— Я повторяю роль, — пояснил он. — Я — артист.
— Ах, из этих! — сказала она.
Она походила на даму и была еще не стара. Он приосанился.
— Нет, не из этих. Я служу в здешнем городском театре. — И, так как она все еще держалась настороженно, добавил: — У меня осложнения с директором, я замешкался в пути.
Она кивнула:
— Он выставил вас. — В ее лице появилось что-то материнское. — И вы оказались без крова. — Она увидела в его глазах слезы, взяла его за руку. — Ладно, расскажете мне потом.
Она привела его к большому дому. «Пивоварня и гостиница Иоганна Виммера» — стояло на вывеске.
— Я хозяйка здесь. Можете поселиться у меня в мансарде, пока у вас снова не появятся деньги. Если вы голодны, подождите здесь, внизу.
Он позволил ей накормить себя в «боковуше», где никого не было. Глядя, как жадно он глотает, она улыбалась. Когда же Франц несколько сбавил скорость, спросила:
— Ну, что же вы собираетесь делать?
— Написать ему? — неуверенно предложил он.
Она принесла бумагу и следила через плечо, как он выводил: «Многоуважаемый господин директор!» И сразу же осекся и поднял глаза. Взглянув в висевшее напротив зеркало, он решил, что она довольно странная женщина. Его нисколько не удивляло, что она подобрала его на улице, приняла под свой кров и накормила. В ее походке и голосе было что-то материнское, и вместе с тем она производила впечатление крепкой, расчетливой хозяйки. Но теперь оказалось, что пятна на лице и вялость кожи придают ей угрюмое выражение и что взгляд у нее слишком тусклый, чтобы быть искренним. И вздыхала она без конца. Берегись! Их взоры в зеркале встретились; он дерзко подумал: «Ага!» — она же потупилась. И тут ему бросилось в глаза, что сам-то он, собственно говоря, премилый юноша, — чего стоит этот светлый локон на лбу, пухлые губы, темные ресницы? Почему же с той далекой, любимой, он ни разу не вспомнил о собственных совершенствах?
Он вдруг повернулся на стуле, открыто и мягко посмотрел ей в глаза и начал жаловаться. Он излил все, что чувствовал; и как только он поборол свою первую скованность, ему стало хорошо и он вполне овладел собой. Когда она шептала: «Бедный мальчик», — он улыбался ей с томной грустью. Замечая же в ее глазах опасные огоньки, он становился тихим и серьезным. Но вот ее рука, уже давно не находившая себе места, дрожа, легла ему на лоб.
— Дурачок, — сказала женщина, ласково гладя его волосы, — не нужно писать. Мы сходим туда вместе, и я скажу директору, что нужно сделать. Я поставляю пиво для театрального ресторана.
Он поцеловал ей руку, что дало ему возможность снять ее со своих волос. «Увы, — подумал он, — за это придется платить!»
— Только мы пойдем, когда муж вернется домой, — добавила женщина.
И тут же вошел муж, жалкий старик, до носа закутанный в шарф — в такую-то теплынь. Он добродушно заметил, что и среди актеров встречаются порядочные люди, в чем Францу как раз сегодня пришлось усомниться.
Его второй визит к директору ничем не походил на первый. О пиве упоминать не пришлось, да и самих извинений Франца этот господин не очень-то ждал, а если и ждал, то напрасно. Он принял Франца в труппу и без извинений. Попутно он признался покровительнице Франца, что уже и сам пожалел о талантливом молодом человеке. Она удалилась, а новый член труппы остался в театре, чтобы освоиться. Он проводил ее на улицу и взял за руку.
— Фрау Виммер! — И, так как она ласково ему кивнула, добавил еще сердечнее: — Мамаша Виммер!
И тут же бегом вернулся в театр. Как мог он усомниться в своей звезде! Пусть окольными путями, но она все же ведет его к добру…
«Мне помогли, быть может и я когда-нибудь помогу другому!»
Едва он открыл дверь на сцену, как из первого прохода между кулисами выбежала разгоряченная, опьяненная игрой девушка; чтобы не упасть, она схватилась за него. Он сказал приветливо:
— Я — Франц Вельтен.
— Гек, — ответила она.
Он понял, что это ее фамилия. Она хотела бежать дальше, но теперь уже он ее удержал.
— Любовник, — добавил он.
На что она, убегая, ответила на его родном диалекте:
— Ну, с этим успеется.
У двери в гардеробную она, однако, передумала и, обернувшись, кивнула ему через плечо.
Франц приветствовал взлохмаченного комика, в котором он с первого же взгляда почуял врага, и героя, в котором так же быстро угадал надежного друга. У Распе была манера говорить с благодушной проницательностью: «Бойкая девица эта Гек», — словно он отдавал девушку своему коллеге и благословлял его на любые рискованные действия.