Генрих Манн – Том 1. Новеллы; Земля обетованная (страница 40)

— Мамаша Виммер, — развязно перебил ее Франц, — что же, мне вам в любви объясниться? Если бы я мог стать на колени, да боюсь — упадет стул.

И вдруг она всплеснула руками, зажала уши.

— Я не могу этого вынести. Лицемер! Негодяй! Свел меня с ума, так что я уж и не знаю, что делать, да еще издевается!

Франц протянул к ней руки, но она уже ничего не принимала от него: ни утешения, ни раскаяния.

— Была бы я зверем, мне бы и то хватило, — сказала она глухо. — Больше вы мне ничего не сделаете.

Потом совсем беззвучно:

— Почему вы не уберетесь отсюда? Завели любовницу, а жить хотите здесь? Пусть знает свое место — при старом муже, думаете вы, и вы правы, ничего другого мне и не надо. — И вдруг взорвавшись: — И у, а ваше место где? На улице, где я вас подобрала? Слыхано ли! Мальчишка живет на хлебах у честных людей, а свои деньги относит скверной девчонке, которая берет у всех. Теперь он узнает, теперь с ним не будут церемониться!

И, подбоченившись, зашипела, как настоящая хозяйка — Вон из моего дома, но сначала уплатите! Подавай им еще пунш и кофе!

Она подошла к столу и стала все убирать. Под конец схватила даже лампу. В яростной спешке Франц разбинтовал ногу, он хотел помешать этой мегере. При этом он бормотал:

— Есть же у меня деньги…

Громко он это сказать не решался, так как деньги лежали в шкафу. Между тем женщина распахнула дверь, выскочила наружу, гремя посудой и лампой, и еще раз обернулась:

— Ужина не будет!

И хлопнула дверью. Растерянный, он услышал, что она повернула ключ в замке и ушла.

Сначала он только прислушивался. Потом шепнул: — Лина!

Никакого ответа. Он надел ботинок и хотел подойти к шкафу. Ему показалось, что оттуда доносятся сдавленные рыдания. И так как он все стоял в нерешительности, она вышла. Она подошла с искаженным лицом к оставленному Францем стулу, будто искала только стул, и, застонав, упала на него. Франц не двигался; он чувствовал, что она оплакивает страдания другой, — неведомые ей доселе страдания, которые грубо, во всей своей обнаженности, задели ее, а заодно оплакивает и свою, слишком рано угаданную женскую судьбу. Он склонился к ней: «Лина!» И она дала ему руку, только руку, но он все же почувствовал, как много она поняла и как все обнажилось. Она поднялась, движения ее были медленны, ее лицо, матово-белое в темноте, казалось облагороженным, исполненным достоинства. Они стояли у открытого окна рука об руку, потом плечо к плечу, захваченные каким-то большим чувством. Всходила луна. Холод, лунный свет и трепетная даль охватили недвижимых, как отзвуки неведомого мира, и празднично воскресла в них любовь, что была мечтой и песней.

Его подругу знобило, и он закрыл окно. Как случилось, что она мерзла, была голодна и что они были в плену? Он потер лоб и сделал несколько шагов, неуверенных шагов, потому что они уводили его от нее. Между тем Лина оперлась коленом на табурет у рояля, подула на пальцы и коснулась клавиш тихо, как дуновение. Потом запела; ее слабый серебряный голос сплетался с медленными звуками рояля. Он затаил дыхание и забылся. Только слушать и чувствовать хотелось ему — и так всю жизнь. Но вот ее лицо, облитое лунным сияньем, еще хранившее отражение только что затихшего звука, повернулось к нему в немом призыве. Его влекло к ней как лунатика. Она прильнула к нему, еще стоя на коленях, послушная его грезящим рукам. Ее рука, как полоска света, скользнула к его плечу; он увидел на своей груди устремленное к нему лицо в мягком изгибе локтя, оно глядело на него в сладкой любовной муке; его лицо было нежно и серьезно. Соединенные в этом узком языке пламени, стояли они и пылали.

И вдруг к ним приблизилась какая-то тень, — сгустилась и мрачным голосом позвала их из светлого мира. Они ощутили и услышали ее голос еще раньше, чем поняли, что это — рыдание. Там на темной двери, еще более темный согбенный силуэт повторял этот скорбный диссонанс. Но вот тень выпрямилась — то была женщина, она смиренно подошла и с кроткой улыбкой склонила отпрянувших любовников снова друг к другу.

III

И потянулись дни — трезвые, мирные и временами немного тягучие, хотя в театре они работали вместе. К счастью, новые ссоры нет-нет, да и оживляли все. Так и продолжалось бы, если бы продолжался сезон.

Но сезон кончился, всех размело в разные стороны, каждого — вслед за его звездой, и Франц уехал несколькими часами раньше Лины. Она еще проводила его на вокзал. Что за прощанье в их маленькой комнатке, — то неистовая боль, то слезы счастья! Когда же они шли по улицам позади носильщика, который нес его чемодан, возлюбленные в последний раз повздорили как коллеги.

— Что за бездарность! — были последние слова Лины, брошенные полусердясь, полушутя, когда она, уже завидев вокзал, убежала от него. Ее юбчонка вспорхнула на весеннем ветру и исчезла. Но едва поезд тронулся, она еще раз кинулась к барьеру, замахала платком и засмеялась. Он, спохватившись, замахал шляпой, а она уткнула лицо в носовой платок.

Когда она исчезла из виду, он уселся на лавку и, глядя на синее небо, подумал: «С этим кончено!» И охотно бы погрустил, но ее печальный образ недолго стоял перед его глазами и скоро растаял в синеве. Снова сильнее забилось сердце. В путь! Новые приключения, новые сюрпризы, которые готовит ему жизнь, и наконец любовь — необыкновенная, единственная! У нее все те же черты, и тому, кто всегда и везде с верой идет ей навстречу, она встретится вновь, — так предначертано. Она унесет его, возвысит, осчастливит безмерно и незаслуженно — не то что какая-то артисточка, которая в течение зимы была ему подругой, дарила его дешевыми радостями и мелкими неприятностями. Мерцающая вуаль сулит приближение высокого счастья, тебя уже приветствует взгляд — а цвет этих глаз не описать словами, и вокруг той, что само счастье, — сияние белокурых волос! Даже тот, кто нищ надеждой, и то не усидел бы дома. У тебя же есть залог успеха. Он вытащил две так и не отправленные телеграммы. Судьба подала тебе знак и в то же время приказала стать судьбой для кого-то другого, кто, быть может, так же нуждается в помощи, как некогда ты сам. Теперь ты можешь это сделать. Франц Вельтен дотронулся до внутреннего кармана пиджака. Правда, с тех пор как Лина согласилась опустошать его вместе с Францем, здесь осталось немного. «Но у меня все еще больше денег, чем мне нужно. Где же этот человек, которому я должен явиться как спаситель?» Он горделиво оглядел своих соседей; но кругом были все сытые сельские жители.

И вот он в скором мюнхенском поезде. В купе сидела в одиночестве молодая дама, элегантная и с независимым видом. Правда, погруженная в раздумье, она держалась несколько отчужденно. Но вот она вынула портмоне из серебряной сумочки и стала считать деньги. Она даже пересчитала их еще раз. Потом взглянула на Франца Вельтена, словно вручая ему свою судьбу.

— Не хватает, — решительно сказала она, — а мне непременно нужно в Гамбург.

Он кивнул, словно ничего другого и не ждал, — Я к вашим услугам, — заявил он спокойно. Но теперь она молчала и, не сводя с него глаз, защелкнула портмоне. Он испугался, что упускает благоприятный случай.

— Можете и сами убедиться, — он поспешно вытащил бумажник, — что я вполне в состоянии вам помочь.

— Вы богаты, — заметила молодая дама со слабой улыбкой. — Я в этом и не сомневаюсь. К сожалению, я не могу у вас ничего взять. — И она отодвинулась в угол.

Франц чувствовал, что должен ее щадить, а то она подумает, что он ищет повода быть дерзким; и, чтобы избежать недоразумений, он просто выложил ей всю правду о себе. Рассказал, как однажды добыл денег на дорогу и что теперь он не видит ничего более естественного, чем помочь другому. Ей пришлось согласиться с его доводами, она снова подвинулась поближе и взяла одну из кредиток, которые он ей протягивал.

— Но получите ли вы ваши деньги обратно? — спросила она своим чересчур ясным голосом. — Вспомните, вернули ли вы сами господину из Кельна его деньги? — И, так как он сидел смущенный, она добавила: — Вот видите! — При этом она как-то неопределенно рассмеялась, не то горько, не то легкомысленно. — Таким делает человека жизнь. У вас все еще впереди, — сказала она не то шутя, не то нежно. — И вдруг спохватилась — Но я должна дать вам мой адрес. Я — учительница.

Ему не понравилось, что она все так просто повернула.

— А что, все гамбургские учительницы такие хорошенькие? — спросил он тоном повесы.

Она не обиделась:

— Вы сможете убедиться сами! — и удобнее уселась на скамье.

Он предложил ей сигарету. Она закурила, он разглядывал ее. Не так уж молода. Короткая вуаль оставляла открытыми поблекшие губы, но она выглядела холеной, гибкой, — это бросалось в глаза. Не преподает ли она гимнастику? Это создание не без шика носило потрепанное боа из перьев и уже потрескавшиеся туфли. На время своего жалкого отпуска она пыталась казаться дамой из общества, что присуще женщинам такого рода. Он рассматривал ее с благосклонным видом знатока, довольный тем, что сам он сейчас в таком выгодном положении.

Лишь позже он заметил, что она испытующе рассматривает его уголком глаза.

— Вы не коммерсант, — сказала она, — кто же…

Когда же он представился, ей стало все понятно.