Генрих Манн – Том 1. Новеллы; Земля обетованная (страница 36)
Он не мог ее спасти; она должна была переносить все сама. Он только безмолвно, с собачьей преданностью давал ей понять, что ему все ясно. Страдальческое выражение ее лица говорило о разлуке, о предстоящем разрыве или боязни конца, а беспокойство, нервозность и вздохи означали новую надежду, новую любовь — и опять легкомыслие, и опять боль. Ему казалось, что время остановилось в этих бесплодных метаниях, которые ни к чему не приводят, а сам он только их неизменно покорный и участливый свидетель.
Но как-то вечером она не отпустила его, да и сама никуда не собиралась уходить; села рядом, потом беспокойно вскочила, убежала к себе и опять вернулась. Он смотрел на нее с восхищением, как всегда, когда случай дарил ему возможность хоть минутку полюбоваться ею. Но на лице у Анны не было и следа той радости, которую обычно доставляло ей его восхищение.
Странно, она заговорила с ним так, будто думала не о себе, а как раньше — только о нем.
— Скажи, тебе никогда не приходило в голову жениться? — спросила она.
Что это с ней сегодня?
Чтобы выиграть время, он потупился и пробормотал:
— Теперь-то уж поздно. — Но про себя подумал: «Как могу я, когда…» И еще: «Беатриса!»
Ее взгляд уже потух, и она упавшим голосом сказала:
— Был бы ты женат, может, я в твоей семье нашла бы приют, когда у меня уже ничего не останется в жизни.
Он вскочил, воскликнул испуганно:
— Что с тобой?
Она замолчала, затем печально произнесла:
— Взгляни на меня, только посмотри хорошенько.
И так как она этого хотела, он посмотрел на нее и увидел все.
Она не накрасила губы, не напудрила лицо, не подвела глаза, платье висело на ней, словно с чужого плеча.
И вдруг она предстала перед ним, лишенная ореола и перенесенная в будни.
Глаза потускнели от разочарований и утрат, горечь и сарказм залегли складками вокруг рта, лоб усеян морщинами, как поле боя — трупами, видно было, что она измучена: ее лицо и тело было обезображено повседневной и нескончаемой борьбой за существование, борьбой за счастье. Так стояла она перед братом, а он все смотрел на нее, крепко стиснув руки.
Убедившись, что он все понял, она сказала:
— Да, много пережито за эти восемь лет.
Она произнесла это слабым, как у больного ребенка, голосом и провела руками по своим бедрам, касаясь их осторожно, словно они были изранены, или как бы отыскивая былую чистоту их линий.
Тогда брат порывисто привлек ее к себе, и, прильнув друг к другу, они заплакали.
Утирая слезы, она бросилась вон. В дверях, обернувшись, сказала:
— Завтра утром я уезжаю. Но ты можешь не беспокоиться!.. — Казалось, она заклинала его: «Верь мне, как я сама хочу этому верить».
Наступило утро, ее уже не было дома. Сидя в своей каморке при свете газа, он всеми силами старался заглушить в себе то, что знал, — ужасную правду.
Два дня спустя его вызвали в женскую клинику: она была мертва, его сестра мертва. Он пошел туда и еще раз, последний раз склонил седую голову перед ее неугасимой красотой.
Гроб медленно вынесли. На улице какой-то незнакомый человек протянул брату руку. Это был ее первый возлюбленный, тот самый, чье лицо и шаги когда-то казались брату воплощением ее судьбы. Бедная судьба, какой у тебя замученный вид!
Несмотря на хмурое утро, на улице собралось много народа. И среди разговоров брат услышал: «Она была попросту…»
Он не обернулся на эти слова, а только подумал с чувством высокомерной жалости: «Ничего-то вы не знаете!»
ЗАГНАННЫЕ{14}
Огороды ее дяди Надзарри Умберто начинались сразу же за монастырем Святой Агнессы. Дядюшка был статный, цветущий мужчина. Но когда на него, бывало, найдет, белокурая, нежная и такая грациозная Линда спасалась лишь благодаря проворству своих ножек. А сад был огромный и уходил в расстилавшиеся позади поля.
Иной раз, когда Надзарри начинал приставать к малютке, за нее вступалась его супруга синьора Амелия; она появлялась на пороге дома и оттуда осыпала муженька всевозможными и, уж конечно, не ласкательными словечками. Явиться лично на место преступления мешал ей вес собственного тела. У этой грузной женщины было доброе сердце, и она никогда не вымещала на Линде свои супружеские невзгоды. Наоборот, от души жалела ее и предостерегала мужа, что он натворит еще немало бед из-за своей проклятой похоти.
Но он и слушать не хотел. Сопротивление девушки только еще больше разжигало его неистовую страсть, и он преследовал ее как безумный, особенно в часы, когда над деревней спускались сумерки. И тогда соседи видели, как Линда, маленькая и легкая, летучей мышью проносилась над землей и вдруг исчезала под ней. Надо вам сказать, что почва в тех местах вся изрыта потайными ходами, которые ведут к древним катакомбам; в них нелегко отыскать того, кого ищешь, хотя порой случается найти того, кого и не искал и кто бежит дневного света. Надзарри в таких случаях вынужден был караулить снаружи, пока Линде заблагорассудится выйти. Говорят, ему пришлось однажды прождать целых двое суток. Девушка была в таком страхе, что заблудилась в подземелье и вышла чуть живая от голода.
И тогда лопнуло терпение доброй тетушки Амелии. Они с Линдой до тех пор уламывали Надзарри, пока, наконец, тот не согласился отпустить девушку в люди. Линда нанялась служанкой в Риме, и уж он позаботился о том, чтобы хозяевами ее были люди строгие и чтобы в доме не было молодежи.
Дворец графини Маринетти находился на виа Арджентина, и она жила в нем одна со своей горничной и экономкой Боной Кикетти, столь же престарелой, как сама графиня, и так же нуждавшейся в помощнице; этой-то помощницей и стала теперь Линда. Она пришлась по душе обеим старушкам, и всякий раз, когда являлся дядюшка Надзарри — он дважды в неделю доставлял им овощи, — ему неизменно отвечали, что за Линдой не замечено ничего дурного. Она выходит из дому только по делу и днем, а в доме у них никогда не бывает мужчин.
Но в один прекрасный день добрым старушкам все же пришлось увидеть у себя мужчину. То был разносчик угля Альдо Канта из Монтереале в провинции Аквила, откуда была родом и Линда, и ему только что минуло восемнадцать лет. Он нес кошелку с купленной ею растопкой и проводил ее до самого дома.
Во второй раз он уже поднялся с ней наверх и вошел в залу, где у жаровни в обществе своей горничной Кикетти сидела графиня. Увидев на пороге молодых людей, графиня велела им приблизиться, и они подошли, и Альдо сказал, что Линда нравится ему, а Линда сказала, что решила стать его женой. Едва же старухи заикнулись, что надо бы, мол, сообщить об этом садовнику, девушка расплакалась, а с нею заплакал и парень, от злости: Линда уже рассказала ему, как относится к ней дядя.
Слезы молодых людей тронули старую графиню и ее горничную, и, когда Надзарри пришел, они ничего ему не сказали. Но все же подозрение закралось в душу садовника — Линда не казалась уже такой подавленной, она высоко держала голову и пела.
И вот однажды вечером, когда Линда и Альдо прогуливались в сумерках возле дома, они увидели, как из-за угла виа Барбьери показался Надзарри; на этот раз он был без овощей и шел с видом человека, что-то выслеживающего. Задрожав от страха, девушка схватила жениха за руку и потащила его в подъезд.
— Он заметил нас, — шептала Линда. — О мой Альдо! Что делать?
— Пусти меня, Линда, — сказал он, — я не желаю прятаться. Увидишь, как я с ним расправлюсь.
Но она изо всех сил уцепилась за него и богом заклинала не делать того, что он задумал, — ведь Надзарри все же был братом ее матери. И, чтобы помешать ему, она потащила его вверх по лестнице.
Надзарри ворвался в подъезд и бросился за ними следом. Они взбежали на первый этаж.
— Ты еще поплачешь у меня, подлый обольститель! Я покажу тебе, как соблазнять детей! — орал садовник.
— Смотри, как бы самому не заплакать! — крикнул ему сверху Альдо.
Когда они взобрались на второй этаж, на крик выглянули обе старухи и задержали садовника. Парень и девушка, воспользовавшись этим, добежали до мансарды и заперлись там. Они стояли, запыхавшись после быстрого бега и возбужденно глядели друг на друга.
— Я не хотела тебя огорчать, но я знала, что это случится, потому что видела монаха от Святой Агнессы, он подглядывал за нами, — созналась Линда. — Я сразу поняла, что мы пропали.
— Но ведь мы вовсе не пропали, — сказал Альдо.
Он отнимет меня у тебя.
— Это ему не удастся! — воскликнул Альдо.
А между тем за дверью уже послышались шаги Надзарри. Он ломился в дверь, колотил в нее ногами, и как ни пытались обе старухи уговорить его, ничего не слушал и все орал, что его племянницу соблазнили.
— А вдруг он ворвется? — сказала Линда.
Альдо открыл окно и, выглянув, увидел, что мансарда выходит в угол двора, на другой стене угла был ветхий балкон, туда-то он и решил бежать со своей возлюбленной. Он сказал, что попробует сначала перебраться над пропастью сам, а уж там найдет способ помочь и ей.
Тогда она обратила его внимание на проломы в каменном полу балкона, на его расшатанные крепления, да и сам-то дом был совершенно разрушен. Все жильцы из него выехали, а рабочие, которые должны были его ремонтировать, пока что лишь изредка заглядывали туда.