Генрих Мамоев – Круги на воде (страница 2)
– Уже?!
Сложить еще три пальца у народного избранника не получилось. Он сжал кулак и, повторяя кого-то из киногероев, грохнул им об стол.
– Что получается?
– Что?!
– Пятница, чувак! Завтра… то есть, уже суббота!
– Шестой день! – Разгонов задумчиво потряс кулаком, – когда он… решил…, – внезапно умолкнув, он уперся взглядом в край стола, – о чем я… говорил?
– Неважно. Все, пошли.
– Расходимся, напевая! – заорал Разгонов, привлекая к себе внимание уставших сотрудников ресторана.
Марат поднялся, чувствуя крен влево, но годами тренированный вестибулярный аппарат быстро восстановил статус кво. Подхватив под руку Разгонова, помог шатающемуся приятелю устоять на ногах, не желавших удерживать рыхлое тело депутата Мосгордумы. Заприметив в дверях водителя Разгонова, Марат махнул ему, но тот уже шел навстречу с обеспокоенно-насмешливым выражением на лице.
– Евгений Петрович, супруга ваша звонила, – негромко произнес Петр.
– И шо?! – Разгонов сощурил глаз на водителя, – кто-то умер?!
– Никто, все живы, слава богу, – Петр подхватил депутата с другой стороны.
– Точ…но? – язык Разгонова заплетался, временами едва не выпадая из давно обжитой челюсти, – Не поэл…, кто кому звонил?
– Мне звонили. Жена.
– Чья?!
– Ваша.
– Тебе?! – Разгонов с подозрением уставился на Петра.
– Так вы ж на ее звонки не отвечали!
– И чё?
– Велела домой вас везти.
– Есть еще разумные на земле, – пробормотал Марат, чувствуя волнами накатывающее опьянение.
– Вот так, ножками, левой, правой…
– Но Мопассан! – Разгонов попытался хлопнуть Марата по плечу, промазал и наверняка бы упал, не подхвати его вовремя водитель.
Увидев перед собой человека в черном сюртуке, Марат сморгнул, сгоняя морок рукой, но официант не исчез. Разгонов потянулся к нему, намереваясь заключить сюртук в крепкие мужские объятия.
– Как дела, мужик… ип?! Бог еще терпит?!
– Не обращай внимания, – Марат покачал головой, – мы уже уходим.
– Марат Борисович, – черный сюртук протягивал листок бумаги, – счет за напитки после 23:00.
– А-аа, приговор! Дай-ка сю…!
Ухватив бумажку, Марат попытался прочесть отпечатанное синими чернилами, но мелкие цифры расплывались, милосердно не желая огорчать количеством нолей. Кивнув Петру, с натугой тащившего к дверям шефа, Марат вновь уставился в чек.
– Не вижу без… этих… пенсне. Сколько тут?
– С учетом скидки, как нашему лучшему…
– Не тяни, а? – Марат достал портмоне.
– Всего двести сорок тысяч, – черный сюртук честно смотрел в пытающиеся округлиться глаза лучшего клиента, – без чаевых, разумеется.
– Это что же… мы вдвоем столько?!
– Почему вдвоем? – ловким движением официант вынул книжечку, махом перелистнул до нужной страницы, – сначала вас было семеро, затем еще двое пришли, потом вы позвали с соседних столов…
– Кого?! – Марат озадаченно осмотрел пустой зал.
– И девушкам вон с того стола, – официант ткнул пальцем в раскидистую пальму, – по бутылке Dom Pérignon дважды посылали! Тут все записано.
– А девушки?
– Пили, – успокоил официант.
– Это хорошо, – указательным пальцем Марат провел в воздухе итоговую черту, – все? Давай сюда эту… как ее…
– Ридер, – еще одно отработанное движение и перед лицом Марата материализовался маленький белый прибор с дисплеем. Пошарив еле гнущимися пальцами, Марат выудил из кармашка портмоне банковскую карту и, прицелившись, с первого раза вогнал ее в узкую щель. Не двигая телом, официант целомудренно отвернул голову.
– Скажи девушкам, чтоб не обижались на моего друга, – выдернув карту, Марат посмотрел на официанта, – он только пьяный дурной.
– Не он один, – философски заметил черный сюртук, – но спасибо, передам.
– Ага. Ладно, я это… домой.
– До свидания, Марат Борисович! Ждем вас снова!
– Кто бы сомневался…
***
Ни Разгонова, ни Петра на улице уже не было. Отмахнувшись от подбежавшего таксиста, Марат огляделся, пытаясь сообразить, в какой стороне его новая квартира. В голове шумело, как после хорошей схватки, коих он провел немало, провалявшись на ковре половину сознательной жизни. Подсвеченные очертания домов слегка расплывались, хотелось верить, что от чистого ночного воздуха, а не из-за количества выпитого. Бывший чемпион по самбо не был алкоголиком, пить Марат умел, унижая избалованных непыльной работой коллег по городской думе умением не только встать после литра, но и ходить прямо. Марату уверенно прочили блестящее будущее политика…
«Когда-нибудь сдуется», – завидовали пьянеющие со ста граммов новички.
«Из молодых, да ранних», – считали съевшие не одну политическую собаку более опытные, с интересом приглядываясь к Марату.
Ему было плевать на их мнение. Не то чтобы он открыто демонстрировал, но путь Марата в депутаты был куда извилистей и честней многих старожилов Думы, всякий раз оказывающихся в ней неисповедимыми путями. Его дорога была тернистой, как наждак, о который он истерся до крови, проходя круг за кругом бюрократического и юридического ада. Марат мог написать книгу о своей борьбе за справедливость, но такого желания у него, к счастью, не было…
А началось все со скандала, в котором его, многократного и заслуженного, обвинили в употреблении допинга. Полтора года Марат искал правды, нашел свидетелей, представил доказательства и таки добился своего – суд вынес решение в его пользу, признав, что результаты проб были слегка сфальсифицированы. Оправдать-то оправдали, но потерю спортивной формы за полтора года никто не возместит, а в тридцать лет это сделать не так-то просто. С самбо пришлось завязать, но жизнь, как выяснилось, только начиналась. Демарш одиночки против всесильного антидопингового комитета не остался незамеченным: умные люди посоветовали баллотироваться в городскую думу, дескать, герои нужны всегда. Таким уж героем Марат себя не считал, скорее, упрямым, как осел. Рассудив, что ничего не теряет, он легко выиграл выборы по адресу тети Лизы, у которой был прописан, не приложив особых усилий. Его победа вызвала переполох, поскольку он даже не заметил, как смел многоопытного конкурента из партии власти, половину своей жизни просидевшего в депутатском кресле, а поднявшийся шум еще сильнее взвинтил и без того уже немалыйинтерес к его персоне.
Марат не скрывал своей неопытности, не лез в партийные распри, редко участвовал в диспутах, переходящие как правило в лениво-матерные переругивания, хотя успел отметиться, демонстративно отказавшись голосовать за принятия очередных норм коммунального грабежа. Он все еще пребывал в эйфории, в состоянии чемпиона, дважды доказавшего право на место под солнцем, и жизнь его текла приятно, местами беззаботно.
А через пару месяцев встреч, банкетов и фуршетов по всякому поводу на него вдруг свалилось наследство от человека, о существовании которого если и слышал, то давно и надежно забыл. Квартира в сталинском доме на главной улице страны стоила сумасшедших денег, что пагубно отразилось на его кошельке, когда пришлось платить налог за нежданное наследство. Другую половину сделанных при спортивной жизни накоплений еще раньше съели алчные адвокаты, остатки же активно допивались последние три дня…
Думать не хотелось. Сделав глубокий вдох, Марат почувствовал головокружение, которое быстро прошло. Дома обрели контуры, и стало очевидно, что ему налево, в сторону быстро мелькающих на огромном электронном щите рекламных кадров и ярких огней «Ritz Carlton». Стараясь сохранять равновесие, Марат неспешно двинулся вниз по улице, бормоча привязавшуюся песню…
***
Тишина в квартире казалась живой, затаившейся. Команда уборщиц уже поработала, отмыв и протерев все что можно, но до сих пор в проветренной квартире присутствовал запах старины, извлекая из глубин мозга бессвязные кадры то ли «Броненосца Потемкина», то ли «Чапаева». Но сейчас Марату было не до старины – на остатках воли добежав до уборной, справился с закусившей удила молнией и замер, сознавая ничтожность человека, которому для счастья и нужно-то – вовремя отлить.
Унитаз, которым за все время оформления наследства он так и не воспользовался, оказался незнакомой конфигурации. Пришлось искать слив, представленный в виде деревянной ручки на почерневшей за многие годы цепочке, свисающей с установленного под потолком сливного бочка.
«Каменный век», – пробормотал Марат, выбираясь в коридор, где почему-то пахло как перед грозой.
Спальня была прямо по курсу. Большая кровать, единственная приобретенная Маратом мебель, стояла меж двух окон, завешенных тяжелыми шторами, вышедшими из моды еще при Шекспире, совершенно не вписываясь в интерьер. Это обстоятельство вносило смятение в душу нового владельца, но не в данную минуту. Сейчас его мысли и чаяния были устремлены к подушке, до которой оставалось всего несколько метров, и он уже добрался до двери в спальню, когда за спиной раздались звуки, напомнившие треск электрических разрядов, а в воздухе заметно посвежело. Ухватившись за дверной проем, Марат обернулся, с удивлением созерцая разлетающиеся по коридору мелкие частицы, похожие на осыпающуюся штукатурку.
Подняв голову, он ничего не увидел. Высокий потолок терялся во мраке и тоже казался древностью, коей следовало заняться в самое ближайшее время. Пока он пялился в невидимый потолок, треск повторился, но уже совсем рядом. Марат посмотрел вправо, откуда донесся звук: неяркий свет из комнаты падал на рубильник, откуда тянулась витая проводка, теряясь в царящей под потолком тьме.