Генрих Иоффе – «Белое дело». Генерал Корнилов (страница 35)

Алексеев выполнил задачу, поставленную перед ним Керенским, по он испытывал чувство досады и раздражения. Он сознавал, что оказался в руках Керенского, которого ненавидел и презирал, простым орудием, чуть ли не пешкой. Так же смотрел на эту роль и Корнилов, хотя он ко мог не сознавать, что именно Алексеев сделал все, что мог, для того чтобы ликвидация мятежной Ставки прошла как можно «безболезненней». 5 сентября, через несколько дней после ареста Корнилова и др., Алексеев подал в отставку. В своем рапорте он писал: «Страдая душой, вследствие отсутствия власти сильной и деятельной, вследствие происходящих отсюда несчастий России, я сочувствую идее генерала Корнилова и не могу пока отдать свои силы на выполнение должности начальника штаба». Примерно через педелю, уже вернувшись в Петроград, он написал конфиденциальное письмо П. Милюкову. В этом письме Алексеев прямо указывал, что «дело Корнилова» не было делом «кучки авантюристов», что в него замешаны широкие круги «общественности». Теперь, когда сотни корниловских офицеров уволены, скрылись или арестованы, эта «общественность» обязана помочь им морально и материально. Алексеев просил Милюкова содействовать кампании по реабилитации корниловцев «в честной прессе» и через «господ Вьшшеградского и Путилова» организовать сбор средств (300 тыс. руб.) для них и их семей. В противном случае, предупреждал Алексеев, Корнилов «вынужден будет широко развить перед судом всю подготовку, все переговоры с лицами и их участие…».

Письмо было послано с доверенным лицом, но не дошло до адресата. Милюкова в Петрограде не оказалось, и оно было передано либо Ф. Кокошкину, либо Ф. Головину (оба — видные кадеты). Через три месяца, в декабре 1917 г., неизвестным путем оно попало в редакцию «Известий» и было там напечатано в статье «Участники корниловского заговора». По инерции еще работала Чрезвычайная комиссия Временного правительства по делу генерала Корнилова, хотя самого Временного правительства уже не существовало. В Новочеркасск, где тогда находился генерал Алексеев, пошел запрос: что оп, Алексеев, конкретно может сообщить об участии Вышнеградского и Путилова в корниловском деле? По для Алексеева все это уже не представляло никакого интереса. Огромные перемены произошли со времен корниловщины. Теперь здесь, в Новочеркасске, он вместе с Корниловым формировал Добровольческую армию. Вызванный к новочеркасскому следователю, он показал, что ничего не знает о причастности Вышнеградского и Путилова к корниловскому делу.

Письмо Алексеева важно в другом отношении: оно обнаруживает тесную связь ликвидации «дела Корнилова», которую проводил Алексеев в должности начальника штаба Ставки, с формированием Добрармии в Новочеркасске. Вряд ли Алексеев мог угрожать корниловскими разоблачениями на ожидавшемся суде без согласия на то самого Корнилова. Письмо было, по-видимому, инспирировано Корниловым в те дни, когда Алексеев с прибывшей в Могилев Чрезвычайной следственной комиссией «безболезненно» ликвидировал Ставку, или вскоре после того.

После отставки с поста начальника штаба Ставки Алексеев не отошел от дел. Избранный в Предпарламент, он вскоре приступил к собиранию офицерских и юнкерских кадров. Так возникла конспиративная «алексеевская организация», о которой и теперь мы знаем очень немногое. Но несомненно, пожалуй, одно: эта организация, опиравшаяся главным образом на октябристско-кадетское «Совещание общественных деятелей», явилась посредническим звеном между корниловщиной и «белым движением» на юге России…

Керенский победил. Все его противники, претендовавшие на лидерство в правом лагере, были устранены. Колчак еще до корниловского мятежа был отправлен в Америку; Корнилов, Деникин и другие генералы находились в «быховской тюрьме»; Алексеев, чувствовавший себя обиженным и обманутым, ушел в отставку. Из всех названных только тень Корнилова преследовала Керенского всю его долгую жизнь. Как для горьковского Клима Самгина, сознававшего свою вину в гибели товарища в ледяной проруби, мучительно звучали чьи-то слова: был ли мальчик, а может, мальчика-то и не было, так и Керенского навязчиво терзали голоса, утверждавшие, что никакого корниловского заговора не существовало, что оп, Керенский, двурушнически спровоцировал выступление Корнилова, а затем предал его, чем и открыл дорогу большевикам. Доказательство существования заговора Корнилова стало идефикс Керенского. Только оно, казалось ему, может спять с него ответственность перед историей за то, что произошло позднее, — дальнейший рост «революционной анархии» и конечную победу Октября.

Еще весной 1918 г., находясь в Советской России, Керенский тщательно прокомментировал свои показания Чрезвычайной следственной комиссии и издал их отдельной книгой (Дело Корнилова. М., 1918), чтобы раскрыть реальность корниловского заговора. Четырежды затем он возвращался к этой теме: в 1923–1924 гг., в связи с выходом в Париже 2-го тома «Очерков русской смуты» Л. Деникина; в 1937 г., когда русская эмиграция отмечала 20-летие революции; в середине 50-х годов, уже в связи с ее 40-летием, и, наконец, в своей последней книге «Россия и поворотный пункт истории» (Нью-Йорк, 1965). Самым тщательным образом собирал Керенский малейшие доказательства в пользу существования заговора и мятежа Корнилова. Любые возражения раздражали его, вызывали приступы гнева. Кажется, что и в могилу он сошел, угасающим слухом улавливая вопрос: а был ли заговор, а может, заговора-то и не было?

Еще и сегодня в зарубежной историографии идет спор о корниловском выступлении. Было ли оно действительно результатом конспиративного заговора правых сил? Явилось ли следствием вероломности Керенского, неожиданно разорвавшего соглашение о совместных действиях с Корниловым? Стало ли плодом недоразумения, вызванного главным образом неуклюжим вмешательством В. Львова? На все три вопроса, по-видимому, следует дать положительный ответ. В корниловском выступлении сказались и «недоразумения», и подозрительность, и вероломство Керенского, и другие «субъективные» факторы. Но все это могло проявиться только при наличии реальных контрреволюционных замыслов, которые вынашивались в тех кругах, где ненавидели революцию, демократию и самою керенщину.

Утерянные шансы

В многочисленных обращениях и приказах Корнилов заявлял, что свою борьбу он вел и ведет за спасение России от «разрухи и развала». Но история сыграла с пим злую шутку. Получилось наоборот: корниловское выступление лишь привело к стремительному нарастанию тех самых «разрухи и развала», с которыми Корнилов намеревался покончить. Иначе и не могло произойти. Массы увидели в корниловском выступлении реальную угрозу революционным, демократическим завоеваниям, реальную попытку военной и «гражданской» реакции вернуть старый режим. Ответом стал бурный рост революционного движения, в ряде случаев стихийного, анархического. Революция не святочный дед, явившийся для того, чтобы раздать всем долгожданные подарки. В пес втягиваются миллионные массы людей, озлобленных невероятной нищетой, бессовестным угнетением, подавлением личности. Революция — это своего рода социальный реванш обездоленных и униженных, реванш, который не может не сопровождаться проявлениями жестокости и беспощадности.

Многие генералы и офицеры в результате корниловщины полностью потеряли былой авторитет, попали под подозрение солдат и низовых комитетов. Участились случаи убийства офицеров. Неподчинение их приказам и распоряжениям становилось теперь чуть ли не нормой. Дезертирство достигло небывалых размеров. Под разными предлогами покидали фронт, да и тыловые части офицеры. Армия разваливалась.

Масса солдат хлынула в города и особенно в деревни. Здесь начался стихийный дележ земли помещиков и кулаков. Заполыхали имения, усадьбы. Сельские органы самоуправления, созданные после Февральской революции, оказались бессильными справиться с пожаром настоящей крестьянской войны.

Резко ухудшилось положение и в городах. Временное правительство, сотрясаемое почти непрерывными кризисами, так и не сумело справиться с экономической разрухой. Продовольственное положение в городах ухудшилось, росла безработица, поскольку из-за недостатка сырья многие заводы и фабрики закрывались. Усилились проявления бандитизма и других уголовных преступлений, с которыми милиция Временного правительства справиться не могла.

Таковы оказались последствия попытки контрреволюции путем военного заговора и путча установить в стране «твердый порядок». По выражению одного из современников, к осени 1917 г. страна являла собой «взбаламученное море темной стихии российской действительности». Контрреволюция обвиняла в этом революцию, по революция лишь обнажила, раскрыла язвы прошлого. Страну действительно нужно было спасать. По кто и как мог это сделать?

Правые, прокорниловские силы в конце августа — начале сентября пережили свою «Нарву». Нот, они не перестали мечтать о «Полтаве», по пока, несомненно, пребывали в шоке. Для повой попытки установления контрреволюционного «порядка» сил у них теперь но было.

Кадеты, сочувствовавшие корниловщине и поощрявшие ее, оказались в глазах масс скомпрометированными. Они, по определению кадета И. Гессена, находились в состоянии «сильной депрессии»; многие их лидеры, наиболее вовлеченные в корниловщину, сочли наилучшим вообще на время исчезнуть из Петрограда, отойти в тень.