Генрих Эрлих – Царь Борис, прозваньем Годунов (страница 18)

На этом царь Симеон остановился. Во все остальные восемь с лишком лет его царствования не было казней, даже опалы были редки и недолги. Но это шло не от сердца его, которое я не без оснований подозревал в скрытой жестокости. Помнил Симеон, что вознесла его на престол воля боярская, видел, что своеволие боярское разрослось невероятно во времена земщины, и не рисковал воевать с боярами. Не только вернул им все их вотчины, в опричнину отобранные, но и терпел все их споры местнические, сам справлялся с книгами разрядными и разрешал тяжбы о старшинстве, чрезвычайно в его правление умножившиеся. Так выстраивал он бояр вокруг трона своего, никого особо не приближая, можно даже сказать, равно удаляя.

Тут-то и сказалось его воспитание! Не имея решительности карать недостойных и воли возвышать способных, Симеон с равной подозрительностью относился ко всем людям высокородным и тянулся к людям худородным. Избирал себе слуг ближайших не по качеству их, а по соседству давнему их вотчин, по совместным охотничьим забавам или по родству с его давно умершей супругой. Привечал Вельских, род для Руси молодой и пришлый, да и в нем выбирал боковые ветви, так на смену другу любезному Малюте Скуратову пришел Богдан Вельский, отныне безотлучно при Симеоне находившийся. Поднял Грязных, сама фамилия которых указывает на то, где он их подобрал. Пригрел Нагих. Немногими местами выше были Сабуровы. Славны они были лишь прародителем своим Четом, который пришел на равнину Русскую вместе с Георгием Победоносцем и братом его Иваном Калитой, который державу Русскую основал и род наш расплодил. Храбро сражался Чет в орде и под конец жизни был пожалован званием хана, но с тех пор род его захирел, только тем и держался, что в память о заслугах давних избирали мы иногда девиц ихних в жены отпрыскам великокняжеским. Но даже в этом роду возлюбил Симеон более других ветвь боковую, никогда ранее ко двору нашему не допускавшуюся. Так явились на свет Годуновы. Быть может, и называл я Захарьиных саранчой, так вот Годуновы даже их превзошли. Я имею в виду численностью. Расплодились в курных избах своих захудалых деревенек и теперь плотной толпой окружили трон. Но служили честно, ничего не могу сказать, не за страх, а за совесть. Старший в их роду, Дмитрий Годунов, после долгого и успешного посольства при опричном дворе вошел в большое доверие к князю Симеону и по восшествии того на престол получил звание постельничего. Тогда же стала всходить звезда его племянника, Бориса, весьма достойного молодого человека и с большими способностями к делам государственным. Ему бы хоть немного образования, а в остальном он мне живо напоминал незабвенного Алексея Адашева. Благоволение Симеона к годуновскому роду было столь велико, что он женил своего сына Федора на Арине Годуновой, племяннице Дмитрия. Впрочем, тут я не совсем уверен, что чему предшествовало, женитьба милостям или благоволение женитьбе. Ведь когда я познакомился с моим троюродным внучатым племянником после моего возвращения, он был уже женат.

Рассказывали, что Арина с детства воспитывалась в доме Симеона, что взял он ее к себе по договоренности с Годуновыми после смерти ее родителей. Еще рассказывали, что любил Симеон Арину как дочь родную и, когда пришла пора выдавать ее замуж, не нашел в себе сил расстаться с ней и выдал за своего сына убогого. Что любил Симеон невестку, в этом ни у меня, ни у окружающих никаких колебаний не было, а вот что как дочь родную, в этом я сильно сомневаюсь. Нет, вы не подумайте чего такого, это — грех смертный, а князь Симеон был человек богобоязненный, да и Арина была женщиной, несомненно, добродетельной и благочестивой, но бросал иногда Симеон на невестку взгляды откровенные или вдруг поглаживал ее нежно в местах неположенных, так, как я с княгинюшкой моей никогда на людях себе не позволял, скажем, ручку с внутренней стороны, там, где пульс бьется, или шею за ушком. Сему поведению неподобающему не может быть никаких извинений и оправданий, но замечу, что хороша была Арина, даже не то слово! Высокая, дородная, белолицая, смотрелась она истинной красавицей не только рядом с мужем своим, терявшимся у нее под мышкой, но и в окружении боярынь своих, доказывая собой, что истинная красота может иногда и в худородных семействах являться.

Коли уж зашла об этом речь, не могу с прискорбием не сказать, что князь Симеон был весьма невоздержан к женскому полу, так что нескромные взгляды и жесты в сторону невестки были, возможно, не свидетельством его грязных поползновений, а лишь непроизвольными проявлениями его неугомонной в похоти натуры. Не раз хвастался он прилюдно, что растлил за свою жизнь тысячу дев. В это можно поверить, его вотчины представляли ему для подвигов этих достаточно материалу, а если разложить это количество на долгие годы трудов, то и подвига никакого не остается — двух дев в месяц не набегает. Меньше верится в рассказы о тысяче сыновей, для этого надо много больше усилий приложить. Замечу лишь, что, когда случилось мне проезжать через симеоновские тверские вотчины, видел я там немало крестьян высоких, статных и горбоносых, заметно в кругу односельчан своих выделявшихся, так что если и прихвастнул Симеон, то не намного. К чести его, детей своих незаконных он не душил, как некоторые изверги, кои при этом имеют наглость ссылаться на церковные установления, но и к себе не приближал и, не зная их, не делал между ними никаких различий. Отдавая их в мир, он поступал как рачительный пастырь, приумножая народонаселение своих вотчин и не обременяя державу.

Как же так получилось, удивитесь вы, что в длинную череду здоровых и сильных детей вдруг вклинился один убогий и именно он оказался единственным законным наследником? Такова была воля Господа, отвечу я вам. Если вас не убедили доводы, которые я выше приводил, то вот вам еще одно — ярчайшее! — доказательство.

Воцарясь в Москве, Симеон постарался если не усмирить свою похоть, то хотя бы ввести ее в рамки приличия. Да и мудрено было во дворце кремлевском на глазах у всех развратничать. Посему взял он за себя юную девицу Анну Васильчикову, дальнюю колычевскую родственницу. Венчания не было, но некое подобие свадьбы устроили, скромную, не по великокняжескому чину. И года не прожила наложница во дворце, то ли приелась красота ее Симеону, а быть может, названные родственники алчные надоели, как бы то ни было, отправилась Анна Васильчикова в монастырь вместе с богатым вкладом, а родственники ее тем или иным образом были из дворца удалены, о некоторых я вам уже рассказывал.

После этого Симеон отдался своей страсти к простолюдинкам и ввел во дворец Василису Мелентьеву, вдову мелкого дьяка, женщину уже не молодую, мать двоих взрослых детей, но красоты неописуемой, если, конечно, вам, как и мне, нравятся женщины зрелые, а не девчонки сопливые. Митрополит Антоний корил царя Симеона за сожительство греховное, но тот лишь отшучивался: «Токмо для молитв совместных ежевечерних держу и из любви к ее детям-сиротам!» Как видно, присушила Василиса сердце Симеоново забавами простонародными, прожил он с ней долго, несколько лет, до самой ее смерти, как поговаривали, от молитв тех самых усердных. И это при том, что Симеон не упускал и других случаев!

Не может такого быть, воскликнете вы, ведь он же совсем старый был! Ну почему же не может, мужчины нашего рода и в этом деле всегда величие царское проявляли, что же до возраста, то я Симеона годами превзошел и… в общем, знаю, о чем говорю!

О Василисе Симеон скорбел сильно, хотя и недолго. В память о ней осыпал благодеяниями детей ее, сыну Федору пожаловал в вотчину — это безродному-то! — пятьсот десятин поместной пашни с обширными лугами и лесами, а дочь ее Марию наделил приданым богатым и выдал замуж. Вот только странен был выбор Симеона! Гаврила Пушкин, человек худородный, пристрастный к зерни и вину, видом неказистый и умом недалекий, но весьма резвый в других членах. Даже интересно, какие плоды может принести сей странный союз бойкой на язык и красивой девицы, будто вышедшей из русской сказки, и эдакого, прости Господи, эфиопа. Будет ли это безъязыкий красавец с холодным сердцем и пустыми глазами или, наоборот, вышедшее из тех же русских сказок безобразное чудище, но резвое как обезьяна и завораживающее всех вокруг своими складными виршами? А почему, спросите вы, не может получиться и красивый, и умный, и сильный во всех членах? Потому, отвечу я, что такое только в нашем роду случается и сие есть знак особой милости Небес.

Тяга к простонародному не ограничивалась у царя Симеона только женщинами, она, к сожалению, пронизывала все его жизненные привычки и пристрастия. К сожалению потому, что это немало унижало величие царское, и многие выходки Симеона заставляли меня краснеть от смущения, и перед кем — перед послами иноземными! А Симеону до этого и дела не было! Привык он у себя в глуши чудить, как ему вздумается, никого не стесняясь и ничем себя не ограничивая. Ко всему этому примешивалась еще и его гордость непомерная. Он всегда кичился своим высоким происхождением, а став царем, полагал себя первейшим из царей земных. Что ж, это было справедливо, ведь и брат мой таких же мыслей придерживался, но Симеон еще дальше шел. Он почитал себя не первейшим, а единственным истинным владыкой на земле, ибо только у него власть от Бога, а у остальных правителей, императора германского, султана турецкого, не говоря уже о всяких корольках, — от людей. Да, собственно, и людьми-то он считал только представителей нашего рода, говоря, что лишь мы происходим от Адама, а остальные, прости Господи, от обезьян каких-нибудь. Себя же он видел на вершине главного ствола этого древа и самому Спасителю отводил место лишь на боковой ветви. Конечно, и в этом было много справедливого, но у воспитанных людей не принято о таком вслух говорить.