Генрих Бёмер – Иезуиты. История духовного ордена Римской церкви (страница 12)

Истина, которая вытекает из всех этих фактов, состоит, по-видимому, в том, что «Monita» принадлежит к той литературе памфлетов, направленных за и против иезуитов, которая была так многочисленна в Германии в период, предшествовавший Тридцатилетней войне, когда иезуиты вели в этой стране пламенную пропаганду и когда они добивались от императора эдикта о реституции, который был наконец опубликован в 1629 году и положил начало войне. Эта литература хорошо изучена Рихардом Кребсом в его небольшой работе «Die Politishe Publizistik der Iesuiten». Гизелер в своей «Истории церкви» цитирует целый ряд памфлетов, написанных против иезуитов в период с 1696 по 1710 год, совершенно в духе «Monita», из которых некоторые были составлены бывшими иезуитами.

С этого времени было выпущено множество новых изданий и переводов «Monita» в Голландии, Германии, Франции и Англии. Выдумывались самые разнообразные небылицы об их происхождении: то утверждали, что их нашли в иезуитской колонии в Антверпене; то говорили, что они были получены от путешественника, вернувшегося из Индии, который достал их у иезуитов, живших на Дальнем Востоке. В XVIII веке их переработали; из эпилога сделали предисловие, переставили главы, добавили главу XVII о способах достижения Обществом дальнейших успехов. В этом виде работа переиздается в конце XIX века, и в этом же виде мы находим ее в книге Карла Тенри о святом Игнатии «Liberii Candidi Tuba magna mirum clangens sonum ad Clementem XI etc., de necessitate reformandi Societatem Iesu» (Страсбург, 1713). Он считал тогда «Monita» аутентичным произведением, но в 1715 году, при втором издании своей книги, он проявил достаточно здравого смысла, чтобы признать свою ошибку, и в новом сочинении «Tuba altera majorem sonum clagens» он говорит, что «если сердце может быть развращено, то ум не настолько слеп и глуп, чтобы предписывать способы совершать преступления. Человек хочет быть плохим, но он всегда желает казаться хорошим».

Парижское издание 1761 года, на обложке которого стоит Падерборн, воспроизводит издание 1713 года, которому следовали и позднейшие издатели. Авторы, поддерживавшие аутентичность «Monita», Грессе (Graesse) в своей «Сокровищнице редких книг» (т. V, с. 575), Гахард в «Analecta Belgica», Филипсон в «Истории Западной Европы в эпоху Филиппа II» и в «Религиозной контрреволюции в XVII веке», Шарль Совестр в своем издании «Monita» 1864 года придавали большое значение тому обстоятельству, что рукописи «Monita» были найдены в домах иезуитов. Совестр утверждает, что он сверил свой текст с рукописью, принадлежавшей отцу Бротье, последнему библиотекарю клермонской коллегии (Louis-le-Grand) в Париже перед революцией, но он не говорит, где находится эта рукопись.

Гахард утверждает, что рукопись, хранящаяся в брюссельском архиве (№ 730), принадлежала рюремондской коллегии иезуитов и была найдена там во время реформы монастыря в 1773 году. Филипсон придает большое значение тому обстоятельству, что из двух рукописей «Monita», находящихся в мюнхенской библиотеке, одна была написана, вероятно, иезуитом и находилась раньше в цистерианском монастыре в Альдерсппахе, другая, написанная не иезуитом, была найдена в шкафу церкви Сен-Мишель, принадлежавшей иезуитам. Мы знаем также (ср.: Duhr, op. cit., с. 777), что «Monita» были найдены во время изгнания иезуитов в их монастырях в Сен-Себастиане (в Испании) и в Виктории (в Сицилии). Однако мы не можем придавать какого-либо значения этим фактам. Неудивительно, что иезуиты имели и хранили рукописи или печатные экземпляры сатиры, которая получила столь большую известность. Протестантские критики, внимательно изучавшие вопрос: Гизелер, Губер, Чаккерт, Ниппольд, Гарнак, являвшиеся противниками Общества Иисуса, единогласно признают, что приписывание «Monita secreta» руководителям ордена иезуитов не что иное, как выдумка, не выдерживающая никакой критики. По их мнению, достаточно печально, что им неоднократно пришлось с негодованием опровергать эту выдумку и что выдающиеся историки могли принять этот памфлет за серьезное сочинение.

Заключение

Ламартин в одной из глав своих «Confidences», где он так красиво и трогательно говорит о благотворном, облагораживающем и освящающем влиянии, которое оказало на него пребывание в иезуитской коллегии в Беллей, выражается следующим образом:

«Я не люблю иезуитов. Воспитанный у них, я уже с детства умел различать дух соблазна, гордости и властолюбия, который в зависимости от обстоятельств то скрывается, то выступает наружу в их политике, который, принося каждого члена в жертву корпорации и смешивая эту корпорацию с религией, искусно ставит себя на место самого Бога и стремится предоставить устаревшей секте руководство совестью отдельных людей и универсальную монархическую власть над всей человеческой совестью. Но эти отвлеченные пороки учреждения не позволяют мне вытравить из моего сердца истину, справедливость и признательность иезуитам за те достоинства и добродетели, которые были присущи их преподаванию и учителям, которым они поручили заботу о нашем детстве. В их отношениях к миру чувствовались человеческие мотивы, в их отношениях к нам божественные.

Их рвение было так пламенно, что разжечь его мог только сверхъестественный, божественный принцип. Их вера была искренна, их жизнь чиста и сурова; они приносили ее каждую минуту, до конца своих дней в жертву долгу и Богу. Если бы их вера была менее суеверная и менее детская, если бы их учения были менее непроницаемы для разума, этого вечного католицизма, я бы признал в людях, о которых только что говорил, учителей, наиболее достойных притронуться своими благочестивыми руками до нежной души юношества; я увидел бы в их институте школу и образец для всех преподавательских корпораций.

Вольтер, который также был их учеником, тоже воздал им должное. Во врагах гуманной философии он чтил учителей своей молодости. Как и он, я почитаю их, я преклоняюсь перед ними в их добродетелях. Правде не нужно клеветать на самую маленькую добродетель, чтобы одержать победу при помощи лжи. Это было бы иезуитством философии. Разум должен одержать победу при помощи правды».

Вместо заключения я мог бы ограничиться этой цитатой. Однако, прежде чем предоставить слово Бёмеру, я хочу точнее определить, каким мотивам следует приписать и в какой мере возможно принять критические нападки, направлявшиеся на орден иезуитов не только с XVIII века, но и с момента его возникновения. Отрицательный смысл, придаваемый самому слову «иезуит», идет не от «Provinciales», как это часто утверждают. «Monita privata» появились в 1614 году. Выражение «Artes iesuiticae» вошло в употребление с этой эпохи. Уже в XVI столетии в недрах самого Общества начинают раздаваться голоса, предостерегающие иезуитов от пороков, которые должны были, так же как и их добродетели и успехи, привести к их падению, гордости, честолюбия и жадности. Вот что писал отцам будущий генерал ордена Франциск Борджиа в 1650 году: «Настанет время, когда общество будет всецело отдаваться человеческим знаниям, совершенно оставив в стороне добродетель. В нем будет господствовать честолюбие, гордость, надменность… Если взоры наших братьев обратятся к богатым, то у них будет изобилие благ земных, но они будут совершенно лишены… благ духовных». Генерал Аквавива в 1587 году говорил иезуитам: «Любовь к вещам мира сего и придворный дух… являются в нашем обществе опасной болезнью. Почти без нашего ведома зло постепенно проникает к нам под прекрасным предлогом приобрести симпатии государей, прелатов, вельмож и привлечь к обществу эти категории лиц для служения Богу и ближнему. Но на самом деле мы ищем всего этого ради наших собственных интересов». Некоторые папы, особенно Климент VIII, жаловались на гордость иезуитов, на их манеру проникать всюду с целью выведать семейные тайны, на их упорство в защите своих заблуждений, на их ни с чем не сравнимое самомнение. Но в то же время папы не переставали признавать и превозносить достоинства и заслуги ордена. Климент XIII засвидетельствовал иезуитам как раз в тот момент, когда они подверглись наибольшим нападениям, такое уважение, авторитетность которого не могло подорвать даже осуждение Климента XVI. Столь многочисленный и могущественный орден, действовавший в течение многих лет в различных местностях, и своими недостатками, и своими добродетелями не мог не дать повода для самых противоположных оценок.

Так же обстоит дело и с оценками иезуитской морали. Упреки, направленные против иезуитов, могли быть с таким же правом адресованы и против других орденов. Они относятся к целой системе, за которую иезуиты не ответственны. Самое большее, что можно сказать, – это то, что масштабы их деятельности и честолюбивое стремление без конца расширять свое влияние заставили их преувеличивать тенденции, не являвшиеся их личным достоянием, и применять в своих миссиях приемы, несомненно, опасные, но продиктованные похвальными намерениями.

Не большее значение имеет и другой упрек. Ордену ставили в вину, что среди огромного числа иезуитов, которых он так тщательно рекрутировал и так долго и интенсивно воспитывал, он не воспитал ни одного гениального человека. «Все они, – говорит Мишле, – отличались достоинствами и образованием; некоторые из них были героями, обладавшими удивительной настойчивостью и мужеством; но, несмотря на все это, ни одного крупного таланта! Что можете вы ожидать от человека, который отдал свою душу? Это опустошенный человек». Этот упрек был предъявлен ордену уже в XVII веке, и списки великих иезуитских философов, ученых и писателей, составленные Черутти в «Апологии иезуитов», лишь подтверждают его справедливость. Несомненно, что интеллектуальная дисциплина, которой были подчинены иезуиты, не благоприятствовала развитию оригинальных свойств ума и что в том случае, когда эта оригинальность проявлялась в ком-либо из них, его удаляли если не из ордена, то из коллегии. Наиболее замечательный проповедник и писатель, которого дал орден Франции, Бурдалу, является выдающимся психологом и логиком, но посредственным мыслителем. На благочестивой литературе иезуитов лежит печать такой приторности и младенчества, которые отличают ее среди всех других. Я не думаю, чтобы среди всей литературы по религиозным вопросам можно было бы найти столь многословное и в то же время пустое по смыслу произведение, как «Жизнь Иисуса Христа» отца Колериджа, в 19 томах, где жизнь Христа до рождения и после смерти занимает несколько томов. Напротив, если порабощение ума схоластической традицией учений Аристотеля и Фомы Аквинского, страх перед новизной, индивидуальной мыслью, перед философской спекуляцией и трансцендентализмом помешали возникновению всякой оригинальной философии и даже появлению какого-либо ученого с творческим умом, то сильные умы, входившие в состав Общества, вынужденные заниматься более конкретными предметами, становились часто превосходными эрудитами, археологами, нумизматами, хронологами, математиками, физиками, вызывавшими удивление своим трудолюбием и основательностью. В ограниченных пределах они проявляли даже такую твердость критической мысли, которая должна была бы поразить нас, если бы мы не приняли во внимание, что для многих из них подавление какого бы то ни было индивидуального мышления в области богословия и философии покоится на известном агностицизме и предоставляет тем самым большую свободу их мысли вне этой запретной сферы. Нужно ли упрекать их и за то, что из их среды не вышел ни один великий художник, и ставить им в вину так называемый «иезуитский стиль»? Не их вина, что они появились в тот момент, когда все искусства находились в состоянии глубокого упадка. Не они являются изобретателями иезуитского стиля. Они получили его от Виньолы и его учеников. Самое большее, за что их можно упрекнуть, – это то, что они внесли в свои храмы тот дурной вкус, то жеманство и напыщенность, которые так портили и их литературу. Впрочем, разве это важно? Как бесплодны все эти критические нападки! Говорят, Общество Иисуса не создало ни великих мыслителей, ни великих художников, ни даже великих аскетов! Но разве для этого оно было основано? Оно было основано для того, чтобы создать воинство апостолов, проповедников, духовников, профессоров, полемистов, завоевателей и героев. Эти борцы за веру никогда не должны были во время битвы подвергать сомнению основные положения своей веры. Осуществило ли Общество Иисуса мысль своего основателя? На этот вопрос с уверенностью можно ответить утвердительно. Однако что касается методов и средств выполнения этой задачи, то тут Обществу можно предъявить не один упрек. Иезуиты могли служить интересам католической веры, не жертвуя светскими и интеллектуальными интересами тех стран, где они проводили свою деятельность, но всюду, где преобладало влияние иезуитов: в Австрии, в Богемии, в Польше, во всех романских странах их господство сопровождалось экономическим обеднением и духовным упадком. Какие материальные и моральные потери пришлось перенести Франции после отмены Нантского эдикта и уничтожения Пор-Рояля! Всюду, где иезуиты пользовались политическим влиянием, они приносили жизненные интересы государств в жертву интересам церкви.