Генрих Бёмер – Иезуиты. История духовного ордена Римской церкви (страница 14)
Когда в конце XIX века земной шар обошла ужасная и до тех пор неизвестная чума, во многих больших городах страх порвал все узы, связывавшие общество, белое духовенство покинуло свою паству, и нельзя было даже ценой золота найти для себя медицинскую помощь. В это ужасное время лишь иезуиты стояли у постели больных, которых покинули епископ, священник, врач, сестра милосердия, отец и мать, склоняясь к зараженным устам, чтобы услышать слабые звуки последней исповеди, и держа до самого конца перед глазами кающегося, готового испустить дух, изображение умирающего Искупителя.
Но к удивительной энергии, бескорыстию, самоотречению, которые характеризуют это Общество, присоединяются и большие пороки. Утверждали, и не без основания, что тот же пламенный общественный дух, который делал иезуита равнодушным к благосостоянию, свободе и жизни, заставлял его относиться так же равнодушно к истине и гуманности; что он считал законным всякое средство, которое могло служить интересам религии, и что он слишком часто смешивал интересы религии с интересами своего Общества. Утверждали, что иезуиты, неизменные лишь в чувствах, которые внушал им корпоративный дух, в одних странах были самыми опасными врагами свободы, а в других самыми опасными противниками порядка. Великие победы, которые, как хвастали иезуиты, они одержали в пользу церкви, по мнению некоторых из наиболее славных членов Общества Иисуса, были скорее кажущимися, чем реальными. Стоит отметить, что их деятельность в области подчинения мира законам церкви отличалась удивительным внешним успехом, но они достигли его, лишь ослабляя строгость этих законов, приспосабливая их к мирским страстям. Вместо того чтобы стремиться поднять человеческую природу до уровня идеала, данного божественными предписаниями и примерами, они принизили этот идеал до обычного уровня человеческой природы. Они хвалились множеством неофитов, которых крестили в самых отдаленных странах Востока. Но при этом говорили, что они искусственно скрывали от многих из новообращенных факты, на которых покоится все богословие Евангелия, а другим разрешали уклоняться от преследований, поклоняясь изображениям ложных богов и читая про себя „Отче наш“ и „Богородицу“. Говорили, что иезуиты применяли подобные хитрости не только в языческих странах. Неудивительно, что люди, принадлежавшие к самым различным слоям общества и особенно к высшим, осаждали исповедальни иезуитских церквей потому, что никто не уходил из этих исповедален недовольным. Священник всегда умел найти подход к кающемуся; он всегда умел умерить свою строгость настолько, чтобы тот, кто падал на колени перед его духовным трибуналом, никогда более не почувствовал желания обращаться к доминиканцам или францисканцам. Если он имел дело с действительно благочестивой душой, он говорил с ней на святом языке отцов первоначальной церкви. Но по отношению к той очень многочисленной части человеческого рода, которая достаточно религиозна, чтобы чувствовать после совершения греха угрызения совести, но недостаточно проникнута религией, чтобы воздержаться от дурных деяний, священник-иезуит следовал совершенно иной системе: раз он не мог спасти ее от преступлений, он должен был спасти ее от угрызений совести. Каждый из них имел в своем распоряжении огромную аптеку лекарств для лечения больной совести. В казуистических книгах, написанных иезуитами и напечатанных с одобрения старших, можно было найти утешительные учения для всех разрядов грешников. Обанкротившийся узнавал на исповеди, каким путем он может, не совершая смертного греха, утаить от кредиторов свое имущество; слуга узнавал, каким образом он может, не совершая смертного греха, убежать, захватив с собой серебро своего господина; дворяне, храбрые и щепетильные в вопросах чести, находили здесь решение вопроса о дуэли, согласное с их склонностями; обману здесь давался достаточно широкий простор, чтобы лишить всякой ценности договоры, заключенные между людьми, и людские свидетельства.
Таким странным образом перемешивались добро и зло в характере этого знаменитого Общества, и в этой своеобразной смеси и заключалась тайна его гигантского могущества. Подобное могущество никогда не могло бы принадлежать ни чистым лицемерам, ни суровым моралистам;
оно могло быть достигнуто лишь людьми, которые были искренне воодушевлены преследуемой ими великой целью, но в то же время совершенно свободны от всяких сомнений в выборе средств».
Если мы думаем, что такое изображение роли Общества Иисуса, хотя бы и преувеличенное в некоторых чертах и слишком близкое к ораторской антитезе, в своих основных линиях верно, мы можем, без сомнения, отказать иезуитам в нашей симпатии, мы можем думать, что их влияние и действие на общество и церковь было благодетельно или вредно, в зависимости от того, с какой точки зрения мы будем его оценивать; но мы не сможем отказать им в своем преклонении.
Мы, Бёмер и я, приложили все усилия, чтобы спокойно и беспристрастно рассмотреть историю иезуитов, о которой почти всегда писали со страстностью. Может быть, мы, не желая того, оказались слишком строгими; может быть, напротив, стремясь быть справедливыми, мы погрешили излишней снисходительностью. Если это так, то мы можем легко найти себе утешение. Иезуиты слишком часто бывали жертвами оценок, полных ненависти и ничем не оправдываемых исключительных мер; их слишком много преследовали, над ними слишком часто глумились, чтобы добросовестная умеренность не была бы долгом справедливости для тех, кто говорит о них.
Глава 1
Основатель Игнатий Лойола
Его происхождение и обращение
В марте 1515 года в Пампелуне, в Наварре, епископский судья и представитель коррехидора провинции Гипускоа сильно поспорили из-за молодого рыцаря, который с последних чисел февраля ожидал суда в тюрьме епископского дворца. Молодой преступник совершил вместе с одним клириком во время веселых ночей карнавала ряд «огромных преступлений» в провинции Гипускоа, ускользнул из суровых рук коррехидора, бежал в Наварру и теперь утверждал, что он тоже клирик и, следовательно, не подлежит осуждению королевским судом, а должен отвечать за свои проступки перед более снисходительным церковным трибуналом. К несчастью, коррехидор смог доказать, что обвиняемый вел совершенно недуховную жизнь, что в течение долгих лет он носил одеяние и оружие рыцаря и длинные волосы без малейшего следа тонзуры, «величиной хотя бы со свинцовую папскую печать». Поэтому коррехидор энергично требовал от духовного суда выдачи бежавшего. Церковному судье оставалось только удовлетворить это требование, и, хотя у нас нет документальных данных, весьма вероятно, что заключенный был передан светскому трибуналу и подвергнут суровой каре: светский суд любил сурово наказывать за проделки дворян, особенно если последние так неблагоразумно рассчитывали ускользнуть из его рук.
Конфликты между церковными и светскими судами в эту эпоху происходили нередко; молодые люди и теперь достаточно часто позволяют себе эксцессы во время ночей карнавала. Однако упомянутые выше документы особенно заслуживают изучения потому, что в них мы впервые встречаем имя, которому предстояло в будущем приобрести огромную известность.
Дон Игнатий (Иниго) Лопес де Рекальдо Лойола – таково было имя того молодого рыцаря, из-за права судить которого спорили государство и церковь; а его верным товарищем, принявшим участие в его «огромных и вероломных преступлениях», был капеллан дон Педро де Онас Лойола. Акты не говорят нам, в чем заключались эти преступления, но они, несомненно, доказывают, что дон Игнатий не был в это время святым и нисколько не стремился стать им. Впрочем, а как могли у него уже тогда появиться такие высокие стремления? Конечно, вполне возможно, что отец, дон Бельтрам де Лойола, предназначал его одно время для духовной карьеры. У дона Бельтрама было не менее тринадцати детей, и вполне естественно, что ему могла прийти мысль направить последнего из своих восьми сыновей, дона Игнатия, на церковную стезю, тем более что старший, дон Педро, был уже вполне прилично обеспечен благодаря деятельности на этом поприще.
Но если и предположить, что подобный проект когда-либо существовал, то позднее дон Бельтрам, несомненно, оставил его, так как мы встречаем дона Игнатия совсем еще молодым пажом в доме великого казначея дона Жуана Веласкеса-и-Квеллара в Аревало, в Кастилии. Этот дом, бесспорно, считался одним из наиболее выдающихся заведений придворно-рыцарского воспитания, находившегося тогда в Испании в стадии наивысшего расцвета. Но образ жизни этого дома был не таков, чтобы состоявшие здесь юные пажи могли почувствовать склонность к святой жизни. Поэтому мы не должны удивляться тому, что в 1515 году двадцатичетырехлетний дон Игнатий еще вел светский образ жизни. Теми божествами, которым он служил всем сердцем и всей душой, были любовь и честь. Если, кроме того, он гордился своей католической верой, глубоко презирал новообращенных морисков и горел желанием сразиться с неверными, и в этом не было ничего поразительного для испанского рыцаря. Конечно, у него был также свой, особенно чтимый святой, и этого святого, апостола Петра, он прославлял даже в стихах.