Генрих Бёлль – Путник, когда ты придешь в Спа.. (страница 3)

– Вы очень щедры. – Голос ее оказался приглушенным и ломким.

Было слышно, что в соседний отсек вошел контролер. Мы, как по команде, отпрянули друг от друга, вжались каждый в свой угол и притворились спящими. Сквозь полуприкрытые веки я, однако, увидел, что она засмеялась. Я украдкой наблюдал за контролером, который ярким фонарем освещал билеты и компостировал их. Свет фонаря упал на мое лицо. Его луч подрагивал – я понял, что контролер колеблется. Потом свет упал на лицо девушки. Как же она была бледна, какая печаль сквозила в этой бледности.

Сидевшая рядом со мной толстуха схватила контролера за рукав и что-то зашептала ему на ухо. Я разобрал только несколько слов: «Американские сигареты… безбилетники…» Контролер сердито толкнул меня в бок.

В отсеке повисла тишина. Я тихо спросил ее, куда она едет. В ответ она назвала станцию. Я купил два билета и заплатил штраф. Ледяное презрительное молчание воцарилось вокруг, когда контролер ушел. Однако голос девушки был до странности теплым и одновременно слегка насмешливым, когда она спросила:

– Значит, вы тоже едете туда?

– Конечно, а куда мне еще ехать? Там у меня пара друзей. Постоянного жилья-то у меня нет…

– Понятно, – сказала она и откинулась на спинку сиденья, и теперь я лишь время от времени видел ее лицо, когда его выхватывал из темноты свет пролетавшего в окне уличного фонаря.

Когда мы сошли, стало уже совсем темно. Темно и тепло. Когда мы покинули здание вокзала, маленький городишко уже спал глубоким, беспробудным сном. Крошечные дома тихо и скромно дышали под тонкими ветвями деревьев.

– Я провожу вас, – хрипло произнес я, – такая страшная темнота.

Она остановилась на месте, как вкопанная. Мы в этот момент оказались под фонарем. Она бросила на меня безжизненный взгляд и процедила:

– Знать бы, куда вам меня провожать. – По ее лицу пробежала волна, как по платку, обдуваемому ветром. Нет, мы не поцеловались… Мы медленно вышли из городка и, в конце концов, забрались в стог сена. Ах, не было у меня никаких друзей в этом городке, таком же чужом, как и все прочие. Под утро похолодало, я прижался к ней, а она прикрыла меня краем своего тонкого пальтишка. Так мы и согревали друг друга – дыханием и теплом тела.

С тех пор мы вместе, надеюсь, навсегда.

Человек с ножами

(1948)

Юпп держал нож за кончик острия так, что рукоятка свободно раскачивалась в воздухе. Это был длинный хлебный нож с узким отполированным лезвием. Было видно, как остро он заточен. Резким, неожиданным движением Юпп подбросил нож вверх; с жужжанием пропеллера он, крутясь, взлетел под потолок, и сверкающее лезвие поблескивало в лучах заходящего солнца красноватым цветом чешуи золотой рыбки; ударившись о потолок, нож прекратил вращение и со свистом полетел отвесно вниз на голову Юппа, но он молниеносным движением положил себе на голову деревянный чурбак; нож с резким звуком вонзился в дерево и остался стоять, качаясь из стороны в сторону. Юпп снял чурбак с головы, вытащил нож и раздраженно швырнул его в дверь. Лезвие воткнулось в филенку, нож несколько раз дрогнул, накренился и упал на пол…

– К чертям собачьим, – тихо произнес Юпп. – Я исхожу из очевидной предпосылки: люди, которые платят в кассе деньги, охотнее всего смотрят те номера, где на кон ставят здоровье или жизнь, как в римском цирке; по меньшей мере, они хотят знать, что кровь может пролиться, понимаешь?

Он поднял нож и едва заметным движением руки метнул его в горбыль оконного переплета, метнул с такой силой, что стекло задребезжало и едва не вылетело из рамы, окончательно раскрошив замазку. Этот бросок – великолепный и точный – напомнил мне о тех мрачных временах недавнего прошлого, когда он с помощью своего перочинного ножа карабкался вверх и вниз по столбам бункера.

– Я бы сделал что угодно, лишь бы пощекотать нервы почтенной публике. Я бы даже отрезал себе уши, но, к сожалению, никто не сможет приклеить мне их обратно. Идем.

Распахнув дверь, он пропустил меня вперед, и мы вышли на лестничную площадку. Обои здесь оставались на стенах только в тех местах, где были крепко приклеены и их не смогли отодрать на растопку. Пройдя мимо абсолютно запущенной ванной комнаты, мы вышли на своего рода террасу, бетон которой растрескался и порос мхом.

Юпп широко взмахнул рукой, очертив в воздухе дугу.

– Впечатление бывает тем сильнее, чем выше летит нож. Но мне нужно, чтобы сверху было препятствие, о которое нож ударяется, теряет вращение и отвесно, со свистом падает на мой никому не нужный череп. Смотри. – Он ткнул пальцем вверх, где нависал железный остов рухнувшего балкона. – Я тренировался здесь. Целый год. Поберегись! – Он подбросил нож – острое орудие со свистом полетело вверх, с чудесной точностью и устойчивостью, легко, гладко и даже мягко, как птица, а потом, ударившись об опору балкона, с головокружительной быстротой устремилось вниз и с силой воткнулось в подставленную деревяшку. Должно быть, сам удар был довольно силен, хотя у Юппа даже ресницы не дрогнули. Нож вонзился в дерево на добрых несколько сантиметров в глубину.

– Дружище, это же роскошно, – заорал я, – это же классно, все должны признать, что это настоящий номер!

– Они признают и платят мне двенадцать марок за вечер и даже разрешают мне в перерывах между основными номерами поиграть ножом. Но этот номер слишком прост. Человек, нож, деревяшка, понимаешь? Неплохо бы иметь полуголую бабу, и пусть бы нож пролетал прямо перед ее носом. Вот бы они порадовались. Но пойди найди такую бабу!

Он повернулся, обошел меня, и мы вернулись в его комнату. Он осторожно положил на стол нож, деревяшку и потер руки. Мы сели на ящик возле печки и умолкли. А потом я достал из кармана хлеб и произнес:

– Позволь, я тебя угощу.

– С удовольствием, но сначала я сварю кофе. Потом пойдешь со мной, посмотришь мое выступление.

Он подложил в печку дров и поставил чайник на открытую конфорку.

– Бывает, я прихожу в отчаяние, – сказал он. – Мне кажется, что я выгляжу слишком серьезным, наверное, я чуть-чуть похож на фельдфебеля, нет?

– Глупости, ты никогда не был фельдфебелем. Ты улыбаешься, когда тебе хлопают?

– Ясное дело – я даже кланяюсь.

– А я бы не смог. Это все равно что улыбаться на кладбище.

– Это большая ошибка с твоей стороны, именно на таком кладбище и надо улыбаться.

– Я тебя не понимаю.

– Потому что мертвых там нет. Никто не умирает, теперь понимаешь?

– Да, понимаю, но все равно я так не думаю, я в этом не уверен.

– Просто ты до сих пор остался немного лейтенантом. Да, понятно, что это тягостно. Бог мой, но я радуюсь, что это доставляет им удовольствие. В них больше нет искры жизни, а я немного щекочу их и даже получаю за это деньги. Может, кто-то из них, путь всего один-единственный, придет домой и не сразу забудет меня. «Проклятье, этот, с ножом, не боится, а я, черт побери, все время чего-то боюсь», – скажет он, наверное, потому что они и правда все время ощущают страх. Они тащат его за собой, как тяжелую черную тень, и я радуюсь, когда они забывают страх и смеются. Разве это не повод для улыбки?

Я молчал, с нетерпением ожидая, когда закипит вода. Юпп налил кофе в коричневую кастрюлю, из которой мы стали по очереди хлебать напиток, запивая мой хлеб. За окном смеркалось, в комнату мягким серовато-молочным туманом заползали сумерки.

– Чем ты, собственно говоря, занимаешься? – спросил Юпп.

– Ничем… так, перебиваюсь по мелочи.

– Тяжелая у тебя работа.

– Да, чтобы хватило на хлеб, мне надо найти и раздробить сотню камней. Случайные заработки.

– Гм… не хочешь посмотреть еще кое-что из моих трюков?

Я кивнул, и он встал, включил свет, подошел к стене и откинул в сторону нечто, отдаленно напоминающее ковер: на красноватой штукатурке обнажившейся стены углем был грубо нанесен силуэт человека; над местом, обозначавшим череп, красовался нарост, долженствующий изображать шляпу. При ближайшем рассмотрении я понял, что эта картина была нарисована на искусно закрашенной двери. С растущим напряжением я наблюдал, как Юпп вытащил из-под своего жалкого ложа изящный коричневый чемоданчик и поставил его на стол. Прежде чем его открыть, он положил передо мной четыре окурка.

– Сверни из них две тонкие самокрутки, – сказал он.

Я пересел так, чтобы одновременно видеть Юппа и греться в волнах тепла, исходящих от печки. Пока я аккуратно вскрывал окурки и высыпал табак на подстеленную бумажную упаковку хлеба, Юпп открыл замок чемодана и достал оттуда чудный футляр; это был один из тех обшитых кармашками чехлов, в каких наши матери хранили свое приданое. Он развязал шнурок, и из чехла выскользнул на стол аккуратный сверток, в котором оказалась дюжина ножей с роговыми рукоятками – в те времена, когда наши матери танцевали вальс, такие назывались «охотничьими наборами».

Я честно разделил табак, высыпал две кучки на листочки курительной бумаги и свернул две самокрутки.

– Вот, – сказал я.

– Вот, – повторил Юпп и добавил: – Спасибо.

Потом он показал мне весь футляр.

– Это было единственное, что удалось спасти из имущества моих родителей. Все сгорело и превратилось в пепел, а остальное было украдено. Когда я, нищий и оборванный, вернулся из плена, у меня не было ровным счетом ничего – до того дня, пока одна приятная во всех отношениях пожилая дама, знакомая моей матери, не разыскала меня и не передала мне этот изысканный чемоданчик. За несколько дней до того, как погибнуть под бомбами, моя мать отдала его на хранение, и благодаря этому его и удалось спасти. Странно, не правда ли? Но мы точно знаем, что люди, когда их охватывает страх гибели, пытаются спасти самые странные и диковинные вещи и никогда – самые необходимые. Я оказался обладателем этого чемоданчика и всего, что там находилось: коричневой кастрюльки, двенадцати вилок, двенадцати ножей, двенадцати ложек и огромного хлебного ножа. Я продал ложки и вилки, целый год жил на вырученные деньги и тренировался работать с ножами, с тринадцатью ножами… Поберегись!