Генрих Бёлль – Повести. Рассказы. Пьесы (страница 84)

— Ах, — сказал я, — как мило, что вы пришли.

Держа в руках рюмки с коньяком, мы обошли нашу квартиру, которую Цумпены захотели посмотреть. Берта осталась в кухне украшать бутерброды с острой закуской, выдавливая на них майонез из тюбика. Она делает это очень мило — сердечки, завитушки, домики. Цумпенам понравилась наша квартира, они с улыбкой переглянулись, когда увидели большой письменный стол в моем кабинете, и я в душе согласился с ними, что стол, пожалуй, великоват.

Цумпен похвалил шкафчик рококо, свадебный подарок моей бабушки, и мадонну барокко в нашей спальне.

Мы вернулись в столовую; Берта уже накрыла на стол, она и это сделала мило — красиво и вместе с тем по-домашнему, и ужин удался на славу. Мы обсуждали кинофильмы и книги, и недавние выборы, и Цумпен хвалил различные сорта сыра, а госпожа Цумпен хвалила кофе и пирожные. Потом мы показали Цумпенам фотографии, сделанные во время свадебного путешествия, — виды бретонского побережья, испанские ослики и улицы Касабланки.

Мы снова пили коньяк, я хотел сходить за коробкой с фотографиями времен нашей помолвки, но Берта сделала мне знак, и я не пошел. Две минуты стояла тишина, потому что говорить было больше не о чем, и все думали о подряде; я думал о двадцати тысячах марок, и мне пришло в голову, что стоимость бутылки коньяка надо бы вычесть из налога. Цумпен посмотрел на часы, сказал:

— К сожалению, уже десять, нам пора. Какой милый был вечер!

А госпожа Цумпен сказала:

— Было чудесно, надеемся как-нибудь видеть вас у себя.

— Мы с удовольствием придем, — сказала Берта.

Мы поднялись и постояли еще полминуты, опять все думали о подряде, и я чувствовал, что Цумпен ждет, чтобы я отвел его в сторонку и заговорил об этом. Но я этого не сделал. Цумпен поцеловал Берте руку, и я прошел вперед, отворяя двери, и внизу распахнул перед госпожой Цумпен дверцу автомобиля.

— Почему ты не поговорил с ним о подряде? — кротко спросила Берта. — Ведь ты же знаешь, что завтра должны объявить результат конкурса.

— Боже милостивый, — сказал я, — я не знал, как к этому подойти.

— Ну как же, — кротко сказала она, — надо было под каким-нибудь предлогом увести его к себе в кабинет и там с ним поговорить. Как ты заметил, он интересуется искусством. Надо было сказать: у меня еще есть наперсный крест восемнадцатого века, может быть, вам интересно взглянуть, и тогда…

Я молчал, и она вздохнула и надела передник. Я пошел за ней в кухню; мы убирали в холодильник оставшиеся бутерброды, и я ползал по полу на четвереньках, разыскивая крышечку от тюбика с майонезом. Я убрал остаток коньяка, сосчитал сигары: Цумпен выкурил только одну; я вытряхнул пепел из пепельниц, стоя съел пирожное и посмотрел, не остался ли кофе в кофейнике. Когда я вернулся в кухню, в руках у Берты был ключ от машины.

— В чем дело? — спросил я.

— Надо туда поехать, — сказала она.

— Куда?

— К Цумпенам, — сказала она. — А то куда же?

— Уже половина одиннадцатого.

— А хоть бы и все двенадцать, — сказала Берта. — Насколько мне известно, речь идет о двадцати тысячах. Не такие уж они щепетильные, можешь быть уверен.

Она пошла в ванную привести себя в порядок, а я стоял у нее за спиной, наблюдая, как она стирает помаду и заново красит губы, и тут я впервые заметил, какой у нее большой простоватый рот. Когда она поправляла мне узел галстука, я мог бы ее поцеловать, как делал всегда, когда она завязывала мне галстук, но не поцеловал.

В городе сияли огнями кафе и рестораны. Люди сидели на открытых террасах, и свет фонарей дробился в серебряных вазочках с мороженым и ведерках со льдом. Когда мы остановились у дома Цумпенов, Берта подбодрила меня взглядом, но осталась в машине, и я сразу же нажал кнопку звонка и очень удивился тому, как быстро мне открыли. А госпожа Цумпен, казалось, не удивилась, увидев меня; она была в черном домашнем костюме с широкими развевающимися штанинами, расшитыми желтыми цветами, и больше чем когда-либо вызывала в памяти лимон.

— Простите, — сказал я, — мне хотелось бы поговорить с вашим мужем.

— Его еще нет, — сказала она, — он вернется через полчаса.

В холле я увидел много мадонн, готических и в стиле барокко, и даже в стиле рококо, если такие бывают.

— Прекрасно, — сказал я, — если разрешите, я приду еще раз через полчаса.

Берта купила вечернюю газету и просматривала ее, куря сигарету. Когда я сел рядом, она сказала:

— Я думаю, ты мог бы поговорить об этом и с ней.

— Откуда ты знаешь, что его нет дома?

— Я знаю, что он всегда по средам в это время играет в шахматы в цеховом клубе.

— Ты могла бы сказать мне об этом раньше.

— Пойми же меня, наконец, — сказала Берта и сложила газету. — Я хочу тебе помочь, хочу, чтобы ты научился сам устраивать такие дела. Мы могли бы попросить папу, и он устроил бы тебе этот подряд, ему стоило только позвонить; но я хочу, чтобы подряд получил ты сам.

— Прекрасно, — сказал я, — так что же мы будем делать: подождем полчаса или поднимемся и поговорим с ней?

— Лучше всего подняться, — сказала Берта.

Мы вышли из машины и вместе поднялись в лифте.

— Жизнь, — сказала Берта, — складывается из компромиссов и уступок.

Госпожа Цумпен удивилась не больше, чем минуту назад, когда я приходил один. Она сказала «добрый вечер» и провела нас в кабинет мужа. Потом принесла бутылку коньяку и разлила его по рюмкам; я не успел и заикнуться о подряде, а она уже положила передо мной желтый скоросшиватель. «Поселок Еловая Роща», — прочитал я и испуганно посмотрел сначала на госпожу Цумпен, потом на Берту, но обе они улыбались, а госпожа Цумпен сказала: «Откройте папку». И я открыл; внутри был другой скоросшиватель, розовый, на нем я прочел: «Поселок Еловая Роща — земляные работы». Я открыл и эту папку и увидел, что сверху лежит моя смета; в верхнем углу кто-то написал красным карандашом: «Дешевле всех».

Я почувствовал, что от радости заливаюсь краской, почувствовал биение своего сердца и подумал о двадцати тысячах марок.

— Боже милостивый, — сказал я тихо и закрыл папку, и на этот раз Берта забыла сделать мне замечание.

— Итак, выпьем, — сказала госпожа Цумпен. — Ваше здоровье!

Мы выпили, и я встал и сказал:

— Может быть, это неудобно, но вы, наверно, поймете меня — я хотел бы сейчас уйти домой.

— Я вас хорошо понимаю, — сказала госпожа Цумпен, — осталось только уладить одну мелочь.

Она взяла папку, перелистала ее и сказала:

— Ваша расценка за кубический метр на тридцать пфеннигов ниже, чем в самой дешевой из остальных предложенных смет. Я советую вам поднять расценку еще на пятнадцать пфеннигов, тогда ваше предложение все равно останется самым выгодным, а вы к тому же заработаете на четыре тысячи пятьсот марок больше. Сделайте-ка это сейчас же!

Берта вынула из сумочки авторучку и подала ее мне, но я был слишком взволнован, чтобы писать; я передал папку Берте и наблюдал за тем, как она твердой рукой исправила расценку за метр, написала новую итоговую сумму и возвратила папку госпоже Цумпен.

— А теперь, — сказала госпожа Цумпен, — осталась еще одна мелочь. Возьмите вашу чековую книжку и выпишите чек на три тысячи марок, это должен быть чек на оплату наличными, дисконтированный вами.

Она обращалась ко мне, но не я, а Берта вынула нашу чековую книжку из своей сумочки и выписала чек.

— Но ведь у нас и денег таких нет, — сказал я тихо.

— Когда объявят результат конкурса, вы получите аванс, и тогда у вас будут такие деньги, — сказала госпожа Цумпен.

Наверно, в эту минуту я ничего не понял. В лифте Берта сказала, что она счастлива, но я молчал.

Берта поехала другой дорогой, мы проезжали по тихим улицам, в открытых окнах горел свет, люди сидели на балконах и пили вино; была светлая, теплая ночь.

Только один раз я тихо спросил:

— Чек был для Цумпена?

И Берта ответила так же тихо:

— Конечно.

Я смотрел на маленькие смуглые руки Берты, уверенно и спокойно ведущие машину. Эти руки, думал я, подписывают чеки и нажимают на тюбики с майонезом, и я перевел взгляд выше — на ее губы, и опять не ощутил никакого желания поцеловать их.

В этот вечер я не помогал Берте ставить машину в гараж, и мыть посуду тоже не помогал. Я выпил большую рюмку коньяку, поднялся в кабинет и сел за свой письменный стол, который был слишком, слишком велик для меня. Я думал о чем-то, потом встал, пошел в спальню и посмотрел на мадонну барокко, но и там то, о чем я думал, не сделалось для меня яснее.

Телефонный звонок прервал мои размышления; я снял трубку, и не удивился, услышав голос Цумпена.

— Ваша жена, — сказал он, — допустила небольшую ошибку. Она повысила расценку за метр не на пятнадцать, а на двадцать пять пфеннигов.

Одно мгновение я размышлял, а потом сказал:

— Это не ошибка, это было согласовано со мной. Он помолчал, а потом рассмеялся и сказал:

— Значит, вы предварительно обсудили различные возможности?

— Да, — сказал я.

— Прекрасно, тогда выпишите еще один чек на тысячу.