Генрих Бёлль – Повести. Рассказы. Пьесы (страница 152)
Возле карусели какая-то старуха составила два стула и на этом самодельном прилавке открыла торговлю: она продавала два матраца с клеймом магазина «Лувр», замусоленную книжку под названием «Путеводитель по железной дороге от Гельзенкирхена до Эссена», комплект английского иллюстрированного журнала за 1938 год и маленькую жестяную коробочку, в которой когда-то была лента от пишущей машинки.
— Хорошие вещи, — сказала старуха подошедшему Ласнову.
— Да, вещи что надо, — подтвердил он и хотел было идти дальше, но старуха вдруг кинулась к нему, притянула к себе за рукав и зашептала:
— Для Копа прибыл ящик из Одессы с рождественскими подарками.
— Да ну? А что в нем?
— Пестро раскрашенные сахарные фигурки, резиновые звери с пищалками. Вот будет весело!
— Это точно, — сказал Ласнов, — будет весело.
Когда он, наконец, дошел до ларька Копа, тот, сгрузив с тележки свой товар, как раз расставлял его по полкам: щипцы для угля, чугуны, железные печки, старые ржавые гвозди, которые он собственноручно вытаскивал из бросовых досок и выпрямлял. К ларьку Копа стянулся почти весь базар, онемевшие от волнения люди глядели в сторону вокзала. Коп устанавливал каминный экран, на котором была изображена китаянка, окруженная золотыми хризантемами.
— Начальник станции велел сказать, что на твое имя прибыл ящик. Его сейчас привезет сюда мальчишка, который вечно болтается на станции.
Коп взглянул на Ласнова, вздохнул и тихо произнес:
— И ты… Ты тоже об этом…
— Что значит «тоже»? — возмутился Ласнов. — Я иду прямо с вокзала, чтобы тебе сообщить…
Коп боязливо поежился. Одет он был, как всегда, чисто: серая меховая шапка, в руках трость, которую он при ходьбе с силой вонзал в землю и, как единственное воспоминание о лучших днях — небрежно зажатая в углу рта сигарета, обычно погасшая, потому что у него никогда не было денег на табак.
Двадцать семь лет назад Ласнов, дезертировав из армии, вернулся в деревню и принес весть о революции. Коп в то время был комендантом вокзала в чине фенриха[149], и когда Ласнов во главе солдатского совета явился на вокзал, чтобы арестовать Копа, тот не пожелал даже ради спасения своей жизни сделать незначительное движенье губами и выплюнуть сигарету, хотя видел, что взгляды всех прикованы к уголку его рта. Коп ждал, что его расстреляют, но Ласнов только влепил ему здоровенную оплеуху и вышиб сигарету у него изо рта. А без сигареты он выглядел мальчишкой, не выучившим урока, и они оставили его в покое. Сперва он был учителем, потом занялся торговлей, но и до сих пор, встречая Ласнова, боялся, что тот опять вышибет у него изо рта сигарету. Коп поднял на Ласнова испуганные глаза, подвинул немного каминный экран и сказал:
— Если бы ты только знал, сколько человек мне это уже сообщили!
— Экран для камина! — удивленно воскликнула какая-то женщина. — А где взять теперь тепло, от которого загораживаются этим экраном?
Коп кинул на нее презрительный взгляд.
— У вас нет чувства красоты.
— Зачем оно мне, — смеясь, возразила женщина, — я и сама красива, да еще гляди, сколько у меня красивых детей. — И она быстро погладила по головам четырех стоящих вокруг нее детей. — Но тогда надо…
Она так и не кончила фразы, потому что в этот момент ее четверо ребят бросились со всех ног вслед за другими детьми в сторону вокзала, навстречу мальчишке, который вез на тележке начальника станции ящик для Копа.
Все торговцы вышли из своих ларьков, дети слезли с карусели.
— Господи, — тихо сказал Коп Ласнову, единственному, кто не двинулся с места. — Я уж начинаю жалеть, что получил этот ящик. Они меня разорвут.
— А что там внутри?
— Понятия не имею. Знаю только, какие-то штучки из жести.
— Мало ли что может быть из жести — консервные банки, игрушки, ложки.
— Маленькие шарманки с ручками.
— Да мало ли что…
Коп вместе с Ласновом помогли мальчишке снять с тележки ящик. Ящик был белый, сбитый из свежевы-струганных досок, высотой чуть поменьше стола, па котором Коп разложил свои ржавые гвозди, ножницы и прочий скарб…
Все затаили дыхание, когда Коп, вытащив старую кочергу, принялся открывать крышку ящика; послышался скрежет отдираемых гвоздей. Ласнов удивился, что успела собраться такая большая толпа; он вздрогнул, когда мальчишка вдруг сказал:
— А я знаю, что там.
Все молча уставились на него, мальчишка окинул взглядом напряженные лица стоявших вокруг людей, пот выступил у него на лбу, и он прошептал:
— Ничего там нет… Ничего.
Скажи он это на мгновение раньше, разочарованная толпа накинулась бы на него и избила бы, но Коп уже успел оторвать крышку и рылся теперь в стружках; он вынул слой стружек, затем слой скомканной бумаги и поднял над головой какие-то блестящие предметы, которые достал из ящика.
— Пинцеты! — крикнула какая-то женщина. Но это были вовсе не пинцеты.
— Нет, нет! — воскликнула та женщина, которая сама себя назвала красивой. — Нет, это…
— Что же это такое? — спросил маленький мальчик.
— Это щипцы для сахара, — раздался желчный голос хозяина карусели; злобно расхохотавшись, он всплеснул руками и, не переставая смеяться, побежал к своей карусели.
— В самом деле, — сказал Коп, — щипцы для сахара. Много-много щипцов для сахара…
Он швырнул щипцы, которые держал в руке, назад в ящик и принялся рыться в его недрах. Хотя толпившиеся люди и не видели его лица, они знали, что он не смеется: он копался в куче позвякивающих металлических предметов, как скряга на картинке в своих сокровищах.
— Это на наших похоже, — сказала женщина. — Подумать только — щипцы для сахара! Если бы был сахар, я бы его уж как-нибудь руками взяла…
— Моя бабушка, — заметил Ласнов, — всегда брала сахар руками, но ведь она была глупая, темная крестьянка.
— Я думаю, что тоже отважилась бы на это.
— Ты всегда была свинья свиньей — брать сахар руками! Нет уж!..
— Ими можно, — сказал Ласнов, — выуживать помидоры из банки.
— Если у кого есть помидоры… — ответила женщина, назвавшая себя красивой.
Ласнов внимательно посмотрел на нее. Она и в самом деле была красива — густые светлые волосы, прямой нос и темные выразительные глаза.
— А еще ими можно, — не унимался Ласнов, — срывать огурцы.
— Если у кого есть огурцы, — ответила женщина.
— А еще ими можно ущипнуть себя за задницу.
— Если у кого есть задница, — сухо отрезала женщина.
Ее лицо становилось все злее и красивее.
— А еще ими можно брать уголь.
— Если у кого есть уголь.
— А еще ими можно держать сигарету, когда куришь.
— Если у кого есть курево.
Когда говорил Ласнов, все смотрели на него, а когда он замолкал, все переводили взгляд на женщину, и чем бессмысленнее в этом разговоре становилось назначение щипцов, тем несчастней было выражение на лицах детей и взрослых. «Надо их рассмешить, во что бы то ни стало рассмешить, — думал Ласнов. — Я опасался, что в ящике окажутся зубные щетки, но щипцы для сахара еще хуже». Покраснев под торжествующим взглядом, он громко возвестил:
— А еще ими можно накладывать вареную рыбу.
— Если у кого есть вареная рыба, — не унималась женщина.
— А еще ими могут играть дети, — тихо сказал Ласнов.
— Если у кого… — начала было женщина и рассмеялась, и все рассмеялись вместе с ней, потому что чего-чего, а уж детей у всех хватало.
— Послушай, — обратился Ласнов к Копу, — дайка мне три штуки. Почем они?
— По двенадцать, — сказал Коп.
— По двенадцать! — воскликнул Ласнов и кинул деньги Копу на стол. — Да это ж даром!
— И в самом деле недорого, — смущенно сказал Коп.
Десять минут спустя все дети на базаре бегали с серебряными, блестящими щипцами для сахара; они размахивали ими, кружась на карусели, щипали друг друга за нос, чуть ли не тыкали ими в лицо взрослым.