Генрих Апи Баба – Войд Волопаса III Вексель Вселенной (страница 6)

— Я подготовлю отчёт к следующему циклу, — сказал он. — Постарайся не терять баланс раньше времени. В буквальном смысле — я не шучу.

— Я никогда не думала, что ты шутишь, — сказала Арина, и это прозвучало почти как попытка пошутить самой, слабая, но искренняя попытка удержать хоть какую-то лёгкость перед лицом того, что они оба только что обнаружили.

Он исчез так же беззвучно, как появился, оставив Арину одну среди деревьев с корнями в изнанке пространства — считать то немногое, что ещё поддавалось счёту, и гадать, сколько у них осталось времени прежде, чем четвёртая сторона перестанет прятаться в тени собственной анонимности и назовёт себя вслух.

Глава 6. Вирус без имени

Лаборатория пахла озоном и кофе — Клинт давно перестал замечать этот запах, но именно сейчас, стоя перед третьим за неделю пациентом, направленным к нему коллегами из городской больницы за неимением лучшего объяснения, он вдруг ощутил его особенно остро, будто обоняние решило компенсировать бессилие мысли, не находящей ответа уже который день подряд.

— Расскажите ещё раз, — попросил он, глядя на женщину лет сорока пяти, сидевшую напротив с той характерной напряжённостью в плечах, какую Клинт уже научился узнавать с первого взгляда, — плечи, поднятые чуть выше обычного, будто в постоянной готовности к удару, которого никто не наносит. — С самого начала, если можно. Мне важны детали, которые вам самой могут казаться неважными.

— Я уже трижды рассказывала. — Голос её дрожал не от слабости, а от едва сдерживаемого раздражения — того самого симптома, который и привёл её сюда. — Хорошо. Началось около трёх недель назад. Сначала я думала, что это просто усталость. Муж стал меня бесить — понимаете, вот прямо всем: как он ест, как он молчит, как он смотрит в телефон за завтраком, даже как он завязывает шнурки, не поверите. Раньше это были мелочи, я их даже не замечала — двадцать лет ведь прожили, мелочи давно должны были стать фоном, а не занозой.

— Вы ссоритесь чаще?

— Мы не ссорились двадцать лет. — Она произнесла это с горечью человека, наблюдающего разрушение чего-то, что казалось незыблемым, скалой, на которую можно опереться, не задумываясь о её прочности. — А теперь ссоримся через день. Из-за ерунды. Из-за того, как он держит вилку, доктор. Позавчера — из-за того, что он не так закрыл дверцу холодильника. Вы можете себе представить — развод из-за дверцы холодильника?

— Вы всерьёз думаете о разводе?

Она осеклась, будто вопрос застал её врасплох, будто до этого момента слово существовало только как фигура речи, а не как реальная, обдумываемая возможность.

— Не знаю, — сказала она тише. — Раньше бы не подумала. Теперь... теперь я сама себя не узнаю в те моменты, когда злюсь. Будто это не совсем я.

Клинт сделал пометку в карте, хотя давно перестал верить, что записи помогут найти закономерность, — скорее это был ритуал, способ удержать хоть какую-то видимость контроля над процессом, ускользающим из-под контроля с каждым новым случаем. Анализы крови этой пациентки, как и двух предыдущих, не показывали ничего: ни воспаления, ни гормонального сбоя, ни малейшего намёка на органическую причину, которую можно было бы назвать вслух с профессиональной уверенностью. Психиатр, к которому её направляли первым, развёл руками и написал в заключении обтекаемую формулировку про «адаптационное расстройство неясного генеза» — формулировку, которая ничего не объясняла и означала лишь то, что врач тоже не нашёл, за что зацепиться, и предпочёл спрятать собственную растерянность за латинскими словами.

— У вас были похожие симптомы у кого-то из знакомых? Соседей, коллег?

— Господи, да у всех. — Женщина впервые за разговор невесело усмехнулась, и в этой усмешке было больше усталости, чем иронии. — На работе теперь невозможно находиться. Люди, которые дружили годами, вдруг начинают выяснять отношения из-за того, кто последний раз не помыл чашку в общей кухне. Я думала, это просто... зима такая. Все устали, все на нервах, обычное дело для конца года.

— А сейчас не думаете?

— Сейчас я думаю, что зима не может объяснить, почему я вчера накричала на мужа за то, что он неправильно сложил полотенце.

Клинт отпустил её с обещанием перезвонить, когда будут готовы результаты расширенного анализа, хотя в глубине души уже знал, что результаты снова окажутся чистыми, безупречно, издевательски чистыми. Он подошёл к доске, где на протяжении последних недель собирал разрозненные данные по всем похожим случаям, — не потому, что кто-то поручил ему это официально, а потому что не мог перестать видеть закономерность там, где официальная медицина видела лишь совпадение, слишком много совпадений, чтобы называть их совпадениями с чистой совестью.

Восемнадцать случаев. География расползалась по всему городу без всякой видимой системы — не один район, не одна возрастная группа, не общий круг общения, не общее место работы или учёбы. Единственное, что объединяло всех восемнадцать: внезапная, необъяснимая эскалация мелких бытовых конфликтов в отношениях, которые прежде считались устойчивыми, проверенными годами. Не депрессия. Не тревожность в классическом понимании — он проверил критерии дважды, ни один случай не укладывался чисто. Что-то куда более специфичное — избирательное разрушение именно способности прощать мелочи, будто у каждого из этих людей вдруг иссяк какой-то внутренний резерв терпимости, который прежде считался неисчерпаемым, бездонным колодцем, из которого черпали, не задумываясь, что дно вообще существует.

— Ты опять здесь допоздна.

Клинт обернулся — в дверях лаборатории стояла Марина, коллега из соседнего отдела, с которой они делили не только этаж, но и привычку задерживаться на работе дольше положенного, обычно молча кивая друг другу на прощание где-то около полуночи.

— Смотрю на эти случаи с эскалацией конфликтов. Восемнадцать за месяц, и я не могу найти ни одного общего патогена, ни одного общего фактора среды, вообще ни одной зацепки, кроме самой клинической картины.

— Может, это вообще не по нашей части, — сказала Марина, заглядывая через его плечо на доску, где имена и стрелки образовывали к этому моменту нечто похожее на карту созвездия. — Может, это социология, а не вирусология. Стресс копится, люди срываются, ничего нового под солнцем.

— Восемнадцать случаев за месяц с идентичной клинической картиной — это не социология, это эпидемиология, Марина. — Клинт постучал пальцем по одному из имён на доске, с той настойчивостью, с какой человек стучит по барометру, не веря собственным глазам. — Просто я не знаю, что именно распространяется. Не вирус. Не бактерия. Ничего из того, что я умею искать в микроскоп, ничего из того, чему меня учили десять лет.

Марина посмотрела на доску ещё мгновение, потом пожала плечами — жест человека, который сочувствует, но не готов тратить на чужую загадку собственное время в одиннадцать вечера.

— Может, спроси у Данила. Он историк, он любит теории про циклические кризисы общества, коллективные неврозы там, всякое такое — у него на каждый случай найдётся аналогия из какого-нибудь забытого века.

Клинт хмыкнул, но идея зацепилась где-то на краю сознания. Данил действительно любил рассуждать о подобных вещах за бокалом вина после третьей рюмки — обычно с той иронией, которая делала его теории одновременно забавными и странно убедительными, будто под шутливым тоном скрывалась настоящая, продуманная мысль.

Он не знал — не мог знать, — что нить, которую заметила Арина в далёком Саду, уже дотянулась и до его собственного города: тонкая, почти невидимая линия долга, забирающая по крупице ту невидимую валюту, которой люди расплачивались друг с другом каждый раз, прощая мелкую обиду, откладывая раздражение, выбирая согласие вместо ссоры. Валюту, которая никогда прежде не казалась конечной — просто потому, что никто и никогда не пытался вычерпать её досуха, никто не проверял дно колодца, который всегда казался бездонным.

Он остался в лаборатории ещё на час, вглядываясь в цифры, которые отказывались складываться ни в одну известную ему модель, обводя в очередной раз восемнадцать имён замкнутым кругом, будто сама форма круга могла подсказать недостающую переменную. Наконец, отложив маркер, он подумал о том, что вечером стоит всё-таки позвонить Ронни — просто чтобы услышать её голос, привычный, живой, и убедиться, что у них дома всё по-прежнему в порядке, что круг восемнадцати имён на доске не имеет никакого отношения к четвёрке, к которой он сам принадлежал.

Глава 7. Мобилизация Архитектора

Зал живого света собирался за один и тот же промежуток времени, что и всегда, — но в то утро Ферен, идя по коридору из сплетённых корней к месту сбора, отметил нечто, чего не замечал прежде: садовники шли быстрее обычного, почти не переговариваясь друг с другом, будто уже знали, что услышат, и предпочитали приберечь силы для реакции, а не для пустых предположений по пути.

Совет садовников собирался редко — не потому, что не в чем было нуждаться, а потому, что созывать его означало признать: обычных мер больше недостаточно, что решение, которое предстоит принять, слишком велико для единоличной воли Архитектора, каким бы могущественным он ни был. Логос стоял в центре зала, сотканного из живого света, и смотрел на своих старейших творцов — тех немногих, кто помнил времена до первого перемирия, до самого понятия «перемирие» вообще, когда единственным известным им состоянием была война, а не её временная отсрочка.