Генрих Али Баба – Том II. Хронограф. Тень Хронографа (страница 2)

У главных ворот осадил коня одинокий всадник. Его скакун — серой, невзрачной масти, крепкий и коренастый — вовсе не лоснился сытым, отполированным боком, как избалованные придворные лошади. Это был выносливый, привыкший к тяготам зверь, созданный для долгих, изматывающих перегонов, а не для показной рыси по парадному двору.

Всадник спешился неспешно, с той осторожной, выверенной грацией, что обычно приобретают люди ближе к пятидесяти годам, давно научившиеся беречь собственные кости. Высокий, сухощавый, с безупречно прямой, несгибаемой осанкой. Седина уже густо серебрила виски под старой, потёртой на сгибах шляпой, но взгляд светло-серых глаз оставался пугающе, неуютно ясным. Так смотрят лишь те немногие, кто слишком долго, годами препарировал человеческую ложь, кропотливо отделяя её от скупых крупиц правды, точно доброе зерно от бесполезной, никчёмной плевы.

Это был сэр Томас Элдридж. Когда-то — всего лишь скромный, никому не известный знаток документов из конторы у собора Святого Павла. Теперь — рыцарь короны, чьё одно лишь имя заставляло замолкать самые оживлённые придворные беседы.

Его рыцарство пахло вовсе не пороховой гарью сражений, а старыми чернилами и потемневшим от времени пергаментом. В тысяча пятьсот пятьдесят пятом году королева Мария Тюдор лично призвала его в Вестминстер из-за запутанного заговора, чьи ядовитые нити терялись где-то в самых высших, недосягаемых кругах знати. Элдридж отыскал изменников там, где их никто прежде не искал, — в скучных, пыльных налоговых реестрах. Он единственный заметил: на документах, формально разделённых многими месяцами, наклон гусиного пера и точный состав чернил были подозрительно идентичны, а сами даты — искусно, мастерски состарены чужой умелой рукой. «Этот человек служит короне вовсе не мечом, а собственным разумом», — произнесла тогда Мария, опуская обнажённый клинок на его преклонённое плечо. С той самой памятной зимы его боялись при дворе куда сильнее, чем любого палача с окровавленным топором.

Передав поводья заждавшемуся конюху, Томас неторопливо стянул с озябших рук дорожные перчатки.

— Вас ждут, милорд, — пробормотал слуга, не смея поднять глаз выше начищенных сапог гостя.

Элдридж лишь коротко, почти незаметно кивнул и шагнул в холодную, гулкую пасть дворца.

Коридоры Уайтхолла встретили его знакомым холодом и надменным, почти осязаемым высокомерием. Гобелены на стенах — сцены королевской охоты, строгие лики давно почивших монархов — казались Томасу нынче лишь пустыми декорациями в чужом, давно наскучившем ему театре теней. У дверей личных покоев его остановил гвардеец с алебардой наперевес.

— Имя?

— Сэр Томас Элдридж.

Тяжёлая дубовая створка тут же послушно отворилась, будто само это имя служило универсальным ключом.

— Лорд Сесил ожидает вас, милорд.

В комнате было душно и жарко натоплено. Камин жадно пожирал сухие поленья с яростным, сердитым треском. У высокого окна, спиной к двери, стоял невысокий, чуть сутулый человек в строгом тёмном платье без единого украшения. Уильям Сесил, главный архитектор новой, ещё не рождённой Англии, — человек, сумевший пережить трёх монархов подряд благодаря редкому, почти сверхъестественному таланту: способности отчётливо слышать то, что собеседник старательно предпочитал не произносить вслух.

Сесил обернулся на скрип двери. Его острое, будто у хищной птицы, лицо на мгновение осветилось скупой, но искренней улыбкой.

— Сэр Томас. Благодарю за поспешность.

— Когда советник королевы пишет спешные письма в самую полночь, разумный человек предпочитает не дожидаться рассвета, милорд, — Элдридж снял тяжёлый дорожный плащ, чувствуя, как долгожданное тепло комнаты медленно проникает под остывший на морозе камзол.

— Вы верны себе, как всегда, — Сесил коротко указал сухой ладонью на стол, до самого края заваленный бумагами. — Боюсь, у нас появилось дело, требующее именно вашего... особого, специфического опыта.

Элдридж не шелохнулся, задержавшись у самого порога.

— Астроном Фокс?

Сесил заметно нахмурился, в его цепком взгляде на короткий миг мелькнуло невольное удивление — он вновь позабыл, с какой пугающей скоростью Томас собирает и связывает воедино дворцовые слухи.

— Да. Лоренс Фокс. Двадцать лет безупречной, верной службы короне. Сегодня утром его нашли бездыханным прямо в собственном кабинете. Горло... — Сесил на мгновение запнулся, будто самому ему было физически неприятно облекать увиденное в слова. — Стража настойчиво склоняется к версии несчастного случая. Якобы старик неудачно упал прямо на собственный разбитый прибор.

— А вы сами что думаете, милорд?

— А я думаю, что хрупкие научные приборы крайне редко наносят настолько хирургически точные, аккуратные раны, — Сесил ловко выудил из общей стопки бумаг один-единственный лист. — Взгляните-ка на это. Это последний набросок, который бедный старик успел сделать перед собственной смертью.

Томас шагнул ближе и взглянул на рисунок. На одно долгое, головокружительное мгновение весь окружающий мир для него попросту перестал существовать. Скрежет вращающихся бронзовых колец, ослепительное голубое сияние глубоко под фундаментом Белой Башни, едкий запах озона и бледное, тающее в солнечных лучах лицо покойного отца — всё это разом хлынуло в память ледяным, безжалостным потоком, будто прорвало старую, надёжную плотину. На бумаге, торопливыми, но точными штрихами, было изображено кольцо. Небольшое, покрытое до боли знакомыми, узнаваемыми символами Хронографа.

— Мастер Фокс пристально изучал эту вещь в последние недели, — тихо произнёс Сесил, не отрывая цепкого, изучающего взгляда от внезапно побледневшего лица Элдриджа. — Скажите мне, сэр Томас, как старый нотариус — старому политику, без всяких экивоков... Что это за дьявольщина такая?

Элдридж долго, слишком долго молчал, прислушиваясь к тихому шороху осыпающегося в камине пепла. Наконец он медленно поднял голову.

— Если я не ошибаюсь, лорд Сесил, кто-то в стенах этого самого дворца решил заново собрать по осколкам механизм, который мы с огромным трудом, ценой не самой малой крови, похоронили ровно двадцать три года назад.

— Механизма? — Сесил резко подался вперёд, обеими руками опираясь на край стола.

— Хронографа, — выдохнул Элдридж одними губами, будто само это слово причиняло ему физическую боль. — Машины, способной безжалостно переписывать прошлое по собственному усмотрению.

Сесил замер, точно громом поражённый. В повисшей тишине комнаты стало отчётливо слышно, как тяжело, размеренно дышит за плотно закрытой дверью терпеливая стража.

— В таком случае, сэр Томас, — голос советника вдруг стал сухим и хрустким, точно старый, готовый рассыпаться пергамент, — Англия стоит на самом пороге игры, в которой у нас с вами попросту нет никакого права на позорный проигрыш. Потому что, если прошлое вдруг изменится уже завтра... нас с вами, здесь стоящих, в этой самой комнате, попросту больше не окажется.

Глава II. Тени Норфолка и чернила памяти

Когда сэр Томас Элдридж покинул кабинет Сесила, Уайтхолл уже окончательно сбросил с себя сонное, притворное оцепенение раннего утра. Дворец гудел, точно потревоженный неосторожной рукой улей. Пажи в расшитых золотом ливреях проносились мимо, едва не сбивая с ног чопорных, надутых придворных, чей приглушённый шёпот о завтрашней коронации сливался в единый, змеиный, вездесущий свист. Воздух в галереях сделался тяжёлым, густым, пропитанным запахом дорогого пчелиного воска, мокрой шерсти дорожных плащей и едкого каминного дыма.

Элдридж шёл неспешно, размеренно меряя шагами бесконечный, кажущийся вовсе без конца коридор. Пятнадцать лет. Целых полтора десятилетия утекло с той памятной ночи под Белой Башней, когда бронзовые кольца Хронографа с оглушительным звоном рассыпались в прах, а само время, казалось тогда, навсегда вошло в своё привычное, мирное русло. Но история, как давно успел выучить на собственной шкуре бывший нотариус, — кредитор безжалостный, не признающий никаких отсрочек. Она неизменно возвращается за старыми долгами именно тогда, когда должник меньше всего этого ожидает.

Томас на мгновение остановился у высокого стрельчатого окна. Снаружи, за толстым, слегка искажающим стеклом, туман жадно, ненасытно облизывал каменные подоконники.

— Ты всё ещё ходишь так, словно высчитываешь про себя цену каждого пройденного дюйма, Элдридж.

Голос за спиной ударил наотмашь — знакомый, до боли узнаваемый, будто вернувшийся прямиком из давно похороненного сна. Томас замер как вкопанный. На одно короткое, оглушающее мгновение хронометр его собственного сердца дал ощутимый сбой, пропустив целый удар. Он медленно, почти боязливо обернулся.

Перед ним стояла Элис.

Время не пощадило её, но наложило свой отпечаток с какой-то особой, почти изысканной строгостью, не отняв, а лишь заострив прежние черты. Ей было теперь около сорока. Лицо чуть осунулось, в уголках плотно сжатых губ залегли новые, непривычные тени сдержанной строгости, а в тёмных волосах, туго стянутых в безупречный, аккуратный узел, уже затаились первые, едва различимые нити серебра. Но глаза — эти пронзительные, тёмные, будто бездонные колодцы — остались решительно прежними. В них по-прежнему жила та самая настороженность человека, однажды заглянувшего в настоящую бездну и с тех пор разучившегося до конца доверять даже яркому дневному свету. На ней было простое платье цвета хвои — добротное, без малейшей вычурности, одежда женщины, которая честно служит власти, но категорически отказывается становиться её украшением.