Генри Вуд – Замок Ист-Линн (страница 114)

М-р Карлайл улыбнулся.

— Я доверяю и ему, и Вам, — воскликнул он, — и полагаю, что это хорошая идея, при условии, что для Вас это не будет слишком хлопотно.

Слишком хлопотно! Когда на карту поставлена жизнь ее сына!

— Разрешите нам съездить сегодня, — попросила она, дрожа от нетерпения.

— Я спрошу, не нужна ли миссис Карлайл коляска с пони, — ответил он. — В ней будет гораздо удобнее, чем в переполненном железнодорожном вагоне.

Сердце ее зашлось от боли, когда он выходил из комнаты. Что же: капризы миссис Карлайл дороже, чем жизнь ее ребенка? После непродолжительной, но яростной внутренней борьбы она покорно сложила руки на коленях: разве так она собиралась нести свой крест? В последнее время она частенько задавала себе этот вопрос.

М-р Карлайл вскоре вернулся.

— Коляска с пони в Вашем распоряжении, мадам Вин. Джон отвезет вас в «Ройал», отель, в котором я всегда останавливаюсь во время поездок в Линборо; доктор Мартин живет неподалеку от него. В отеле можете заказать, что пожелаете: все это запишут на мой счет. Может быть, стоит там же и пообедать, чтобы Уильяму не пришлось слишком долго ждать обеда в пути.

— Хорошо, сэр. Благодарю Вас. Во сколько мы можем выехать?

— Как только пожелаете. Скажем, в десять часов? Вас устроит это время?

— Вполне, сэр. Большое Вам спасибо.

— За что? — рассмеялся м-р Карлайл. — За то, что Вы отправляетесь в весьма хлопотную для Вас поездку? Кстати, врачу причитается одна гинея, — сказал он, доставая кошелек.

— Право же, не стоит, — торопливо перебила она его. — Я хотела бы заплатить сама.

М-р Карлайл немало подивился такому предложению. Он молча положил на стол монеты достоинством в соверен и шиллинг. Мадам Вин густо покраснела: как она, гувернантка, могла забыться подобным образом?

Бедная, несчастная леди Изабель! Она вспомнила в это утро, как когда-то, много лет назад, ей были выделены три золотых соверена лордом Маунт-Северном, а другой человек щедро оставил бедняжке банкноту в сто фунтов. Тогда он любил только ее, любил, хотя об этом еще не было сказано ни слова. А теперь… и сердце ее пронзила острая боль.

— Вы можете напомнить доктору Мартину, что мальчик сложением пошел в мать, — продолжал м-р Карлайл, и лицо его осветилось на мгновение. — Возможно, это поможет ему при лечении. Он, кстати, сам говорил об этом, когда приезжал лечить его, год или два назад.

— Да, сэр.

Он ушел завтракать, а она бросилась в свою комнату и залилась слезами горя и отчаяния. Как она любила его теперь, как она жаждала его любви! Но теперь им уже никогда не воссоединиться: она для него — хуже, чем пустое место!

Тише, тише, миледи! Разве так несут свой крест смиренные страдальцы?

Глава 9

РУССКИЙ МЕДВЕДЬ В ВЕСТ-ЛИННЕ

М-р Карлайл говорил речь перед избирателями с балкона «Оленьей Головы», старинного, внушительного вида здания, в котором не было отбоя от постояльцев в славные, хотя и давно минувшие, времена почтовых лошадей. На старинном просторном балконе, выкрашенном зеленой краской, было вдоволь места для всех его друзей. М-р Карлайл был прекрасным оратором, слова которого ласкали слух и проникали в самое сердце слушателей. Впрочем, даже если бы он говорил с набитым ртом, заикался и запинался на каждом слове, приветственные крики и овации раздавались бы с такой же силой. М-р Карлайл был чрезвычайно популярен в Вест-Линне, даже без речей и возможного членства в парламенте. С таким же редким единодушием сплотился Вест-Линн против сэра Фрэнсиса Ливайсона.

Последний агитировал толпу в гостинице «Черный Ворон», но с куда меньшим блеском, ибо в этом здании балконов не было, и ему пришлось вылезать из окна второго этажа на эркер[24] гостиничного холла. «Черный Ворон», хотя и был старой, респектабельной и весьма уютной гостиницей, мог похвастаться лишь оконными переплетами с боковыми навесками, увы, непригодными для произнесения речей перед публикой. Посему он довольствовался описанной выше «трибуной», не вполне удобной из-за своей узости, так что он не смел шевельнуть рукой или ногой без риска свалиться на поднятые головы своих слушателей. М-р Дрейк также спустился с ним на эркер, чтобы поддержать его с одной стороны. В первый день г-н адвокат поддерживал его с другой стороны, но только в первый день, ибо сей почтенный джентльмен, ростом не доходивший даже до плеча м-ру Ливайсону или м-ру Дрейку, обладал такой толщиной, которой его товарищи могли бы достичь, разве что слившись воедино, а затем приумножив объединенную телесную мощь раз в пять. Неудивительно, что у него возникли некоторые сложности с возвращением в гостиницу. В конце концов, друзьям удалось доставить его обратно: м-р Ливайсон тащил его за руку из окна, а м-р Дрейк толкал сзади, в то время как внизу добровольные спасатели готовили лестницу, под хохот многочисленных зевак. После благополучной посадки толстяк вытер пот и поклялся себе никогда более не вылезать из окон, после чего в это рискованное предприятие пускались только сэр Фрэнсис и м-р Дрейк. Кстати, незадачливый адвокат носил фамилию Рубини — искаженную Ройбен, если верить злым языкам.

Итак, Фрэнсис Ливайсон вовсю ораторствовал (оратор из него, кстати сказать, был никудышний) перед смеющейся, свистящей, стонущей и аплодирующей толпой, которая запрудила всю улицу. На что не приходилось жаловаться сэру Фрэнсису — так это на недостаток публики, ибо Вест-Линн поставлял ее в изобилии: считанные единицы встречали его приветственными криками, а подавляющее большинство — насмешками и свистом. В описываемый нами день толпа была необыкновенно густой, ибо м-р Карлайл как раз закончил свою речь в «Оленьей Голове», и его слушатели спешно влились в ряды тех, кто слушал его противника.

Но вдруг толпу местных жителей, вовсю толкавшихся локтями и наступавших друг другу на ноги, рассеяло внезапно подкатившее ландо. Лошади были украшены красными и фиолетовыми розетками. В ландо сидела весьма красивая дама. Стоит ли объяснять проницательному читателю, что это была миссис Карлайл. Впрочем, не так-то легко было пробиться через это многолюдье: ландо двигалось со скоростью улитки, а иногда и совсем останавливалось. Сэр Фрэнсис Ливайсон также прервал свою речь, чтобы дать толпе успокоиться. Он не поклонился Барбаре, ибо помнил, чем закончилась для него встреча с мисс Карлайл, а купание в пруду начисто вымыло из него всю наглость. Он стоял неподвижно, не глядя ни на Барбару, ни на кого-либо вообще; он просто ждал, пока стихнет шум.

Барбара взглянула на него из-под своего изящного кружевного зонтика. В этот самый момент он поднял правую руку, слегка откинул голову назад и убрал волосы со лба. Его рука, не скрытая перчаткой, была белой и изящной, словно у дамы; роскошный перстень с бриллиантом сверкнул на солнце. Щеки Барбары из нежно-розовых сделались темно-малиновыми, и лоб ее наморщился, словно она вспомнила нечто, причинившее ей жестокую боль.

— Именно это движение описывал Ричард! И он всегда делал так, когда гостил в Ист-Линне! Я сердцем чувствую, что этот человек и есть тот самый Торн: Ричард, вероятно, заблуждался, полагая, что знает сэра Фрэнсиса Ливайсона.

Говоря это, Барбара уронила руки на колени; она не замечала ни толпу, ни кандидата в парламентарии, целиком поглощенная своими мыслями. По меньшей мере человек сто почтительно поздоровались с ней; она отвечала почти машинально. Стали раздаваться крики: «Да здравствует Карлайл!», «Даешь Карлайла!» Барбара в знак признательности слегка склонила свою хорошенькую головку, и коляска снова двинулась сквозь расступающуюся толпу.

Так уж случилось, что в этой давке оказались прижатыми друг к другу м-р Дилл, решивший разок послушать речь противника м-ра Карлайла, и м-р Эйбнезер Джеймс, который за последние двенадцать лет сменил множество занятий, не преуспев ни в одном; как говорится: «Кому на месте не сидится, тот добра не наживет». Сначала он служил клерком у м-ра Карлайла, затем соблазнился местом в «Королевском театре» в Линборо, потом сделался коммивояжером, продававшим краски, затем священником, пастырем какой-то секты, после чего успел побывать кучером омнибуса, сборщиком платы за воду, а теперь снова сделался клерком, на этот раз — не у м-ра Карлайла, а у «Болла и Тредмэна». М-р Эйбнезер был веселым, добродушным бездельником; более его ни в чем нельзя было упрекнуть, если не считать того, что он часто хаживал с продранными локтями и без гроша в кармане. Отец его был уважаемым человеком, состоятельным торговцем, но он женился вторично, у него была другая семья, и старшему сыну не удалось получить отцовских денег, хотя родительского гнева на него было излито предостаточно.

— Как обстоят Ваши дела, Эйбнезер? — воскликнул м-р Дилл вместо приветствия.

— Ни шатко, ни валко.

— Я видел, как Вы вчера завернули в дом Вашего отца.

— Откуда вскоре вымелся на улицу. В этом доме если что и обламывается мне — так только пинки. Однако, тише, старина: мы мешаем изливаться красноречию господина оратора.

Разумеется, это было сказано о сэре Фрэнсисе Ливайсоне, после чего оба превратились в слушателей: м-р Дилл — серьезного и внимательного, а м-р Эйбнезер — весело ухмылявшегося. Однако вскоре их оттеснили к самому краю толпы, откуда выступавшего еще можно было услышать, но уж никак не увидеть. Зато теперь они могли хорошо разглядеть улицу, по которой двигалось нечто, весьма походившее на русского бурого медведя, идущего на задних лапах.