Генри Торо – Уолден, или Дикая жизнь в лесу (страница 5)

В нынешние времена путь раскрученных учёных и так называемых «мыслителей» во мном можно уподобить хитроплетённому пути царедворца. Это не путь героя или властителя дум. Они все живут старыми нравами, живут точно так, как жили их отцы и деды, не производя новой более совершенной человеческой породы. Мы не знаем глубинных причин вырождения человеческой породы. Мы не знаем, почему вырождаются отдельные люди. Отчего происходит вырождение и падение семей? Благодаря каким странностям и излишествам происходит сумасшествие и падение народов? Не происходит ли того же самого и в нашей частной жизни? Настоящий философ даже в своих внешних проявлениях, в формах своего образа жизни опережает поступь своего века. Не так, как большинство современников ведут себя истинный философ, не так одевается, не так питается, не так устраивает свой кров, не так согревается. Но что в этом странного? Возможно ли быть истинным мудрецом, истинным философом, и не возбуждать, не сохранять своё внутреннее тепло более современными, эффективными способами, чем остальные люди.

Если человек согревает себя уже неоднократно описанными мной способами, остаются ли у него ещё какие-то неотъемлемые потребности? Вряд ли это будет дополнительное тепло уже известного нам рода. Едва ли роскошное благо, превышающее обычный уровень, и более энергоёмкое и дорогое – более роскошная, жирная пища, роскошный дом большего размера, украшенная дорогая одежда, более дорогие дрова из пород ценного дерева, обеспечивающие более жаркое пламя в одном, или даже во многих очагах. Наконец, добыв всеми правдами и неправдами достаток во всём необходимом, самым ничтоженым последствием этого может служить растущая алчность, ведущая к получению и накоплению новых излишков. У человека может сформироваться гораздо более лучшая цель, чем сгребание клешнями сокровищ. В этом смысле странные древние святые были правы – жизнь конечна и золото земли в иной светлый мир с собой забрать невозможно! Обретение необходимым должно пробуждать в человеке тягу к духовному продвижению и совершенству, побуждать в людях тягу к новой, высокой жизни. Человек может начать новую жизнь, только обеспечив себя всем необходимым! Он готовит этим почву для посева семян. И если почва благостна к посеву, удобрена и увлажнена, пришло время сажать семена, пусть они дадут здоровые, сильные корни, и пусть произрастут высокие стебли к Солнцу.

Так разве чего человеку столь крепко зарываться в землю, как не для того, чтобы в один прекрасный момент оттолкнуться от земли и устремиться в осиянные Солнцем небеса? Мы ценим наиболее благородные из растений не только за их красоту, за совершенство и благоухание их цветов, но ещё больше за их спелые, душистые, сочные плоды, которые обретают свои контуры здесь, в этом мире, благодаря свету Солнца, на вольном воздухе Мира, они растут высоко на виду, и даже двухлетние, овощи, которые растят только ради их корней, обрезая ненужные верхушки, и они в пору своего цветения радуются Солнцу, раскрывая ему свои нежные соцветия.

Мне не придёт в голову диктовать жизненные каноны цельным, сильным и самостоятельным натурам, людям, которые обаладают в своей душе пониманием смысла жизни, людей, с высоким и надёжным ремеслом в руках, ремеслом, которое они не станут выпускать из рук ни будучи в Раю, ни оказавшись в Аду, пусть они строят лучше и роскошнее и будь их траты больше трат самых раздутых самомнением богачей.

Мне не придёт в голову прочерчивать правила для существования немногим мощным и самостоятельным личностям, которые сами прекрасно знают, что им делать не только в Раю, но и в Аду, и не обращая внимания на окружающих, строят жилища много роскошнее, чем любые богатеи, и швыряются деньгами отчаяннее всех прочих транжир, не становясь от этого беднее и не задумываются о источниках своего благоденствия.

Надо полагать, что такие порождения мечты рядового обывателя встречаются в мире на самом деле. В мои планы не входит произносить поучения и тем, кто преклоняется перед господствующим порядком вещей, лелея его с пиететом и пылким энтузиазмом влюблённого, и только потому, что я сам отчасти принадлежу к их числу. Я не осмелюсь обращаться к массе, которая находится в убеждении в правильности своего существования, они и без моих советов знают, что такое хорошо, и что такое плохо, нет, моя нагорная проповедь обращена к массе нервных, недовольных жизнью, людей, всё время сжимающих кулаки и беспрерывно сетующих на свой удел, ругающих на чём свет страшные времена, и далёких от намеренья улучшить их. Среди них находятся и такие, горести которых выходят за все рамки, и их можно назвать безутешными, и свою безутешность они полагают чуть ли не ритуалом.

Мне кажется, что по общему впечатлению роскошествующий, а по сути опущенный класс, удел которого лишь скапливать тонны золотого мусора, и которому неведомо, как разумно распорядиться этим, одновременно неспособный от него отрешиться и оборвать золотые и серебряные цепи, в которые он закован.

Если бы мне втемяшилось в голову рассказать вам, как я вознамерился проводить свою жизнь, мои планы, скорее всего очень удивили бы моих читателей, которые имели хоть какое-то представление о моей действительной жизни, и наверняка потрясли бы ничего не знающих о ней. Вот к примеру несколько набросков моих планов тех времён.

Я принял за правило пытаться как можно эффективгнее использовать каждую минуту своего времени, и посему отмечал каждый день отдельной зарубкой, этим я как бы располагал свою жизнь посередине уже несуществующего прошлого и ещё ненаступившего будущего. Этой-то черты я и намеревался придерживаться. Мой читатель, как я полагаю, уже почувствовал в моих словах известную рефлексию, и готов подозревать меня в умолчании, на что я отвечу – он прав. Но мой читатель обязан простить мне некоторые неувязки и неясности, ибо в моём уделе больше тайн, чем я полагаю сам, и уж много больше, чем во многих окружающих. Нето, чтобы я специально стремился их заиметь, они повлялись просто в силу своей естесственной природы. Я просто хотел открыто рассказать о том, что я знаю, и никогда у меня не было намеренья писать на моих воротах: «Не входить! Злая собака!»

Как я помню, некогда у меня исчез охотничий пес, гнедая кобыла и голубка, и я разыскиваю их до сей поры. Где бы я ни путешествовал, где бы ни был, везде я спрашивал о них, намекал, где с ними можно было встретиться и на какие имена они могли отозваться. В пути мне встретились несколько человек, кои слышали вой пса и иноходь коня, и как им показалось, даже видели, как в небо взмывала белая голубка. Им так же хотелось отыскать их, словно они были ими потеряны.

Как чудесно идти впереди не только восхода или рссвета, но и самой Матушки Природы! Среди лета и зимы я не смогу припомнить дня, когда бы я не принимался за работу много раньше своих соседей. Многие мои земляки, только начинавшие свой рабочий день, встречали меня уже на обратном пути – фермеры, отправлявшиеся в Бостон торговать или дровосеки, отправлявшиеся на лесоповал. Я не предавался фанаберии помогать Солнцу вставать на востоке, но даже встречать солнце для меня было чрезвычайно важно. Не счесть моих осенних дней, да и зимних тоже, какие были проведены мной за городом, я хотел всего лишь услышать, как поёт ветер, я хотел услышать вести ветра, чтобы разнести их по всей округе и миру. Весь мой капитал вкладывал я в эту мечту, я бежал, задыхаясь, вставая грудью против ветра. Если бы всё это касалось некой политической партии, можно не сомневаться, газеты бымтро были бы подхватили эти вести, и они были бы на первых страницах этих газет, и в самом утреннем их выпуске. Порой я надолго замирал на каком-нибудь развесистом дереве или утёсе, чтобы подать знак любому новому пришельцу, а вечерами сидел на вершине соседнего холма, ожидая, не начнётся ли наше вечное небо валиться на Землю, и не достанется ли мне нежданных подарков на мою бедную голову, хотя подозоревал, что особых подарков ждать не следует, видя, как даже то, что мне удавалось урвать у небес, тут же таяло на моих глазах, как манна несесная на полуденном Солнце.

Мне пришлось довольно долгое время протирать штаны в одном малотиражном журнале, подписчиков которого я мог бы пересчитать по пальцам, я работал там корреспондентом, и должен признаться, что большинство моих корреспонденций до сих пор лежит под сукном его редакционного стола, и, следовательно, я, как и подавляющее большинство пишущей братии, поставлявшей ему материал, ни цента не получили за свою муравьиную работу. Я в душе всегда соглашался с секретной мыслью нашего редактора, которая заключалась в том, что и высокоинтеллектуальный труд сам по себе был величайшей и неоценимой наградой. Но это был и воистину человек величайшего благородства, ибо ему так и не пришло в голову высказать нам в лицо свою тайную мысль.

Потом я немало лет исполнял миссию добровольного смотрителя проливных дождей и снежных буранов, и никто никогда не исполнял эту работу добросовестнее меня. Я был единственным в округе инспектором проезжих дорог, если таковые и были, но больше извилистых лесных троп, и поддерживал их в идеальном состоянии, я прстоянно чинил утлые мостки, переброшенные через овраги и делал всё для того, чтобы они были круглый год доступня для пешеходов там, где даже один единственный след говорил о присутствии человека.