Генри Стэкпул – Мир приключений, 1928 № 08 (страница 11)
Затем резко бросил в мою сторону:
— Иди себе с миром, прохожий человек. Этот час я искони отдаю размышлению одиноко.
Он сделал несколько шагов, держа руки за поясом, уверенно пригнулся и нырнул в низенькую дверь келейки.
— И!.. Рассердился!.. — шепнул Мосей и на цыпочках пошел прочь, делая мне знаки следовать за собой.
Когда мы возвращались по знакомой тропинке домой, почти наткнулись на Листара. Он си тел на берегу речки и уныло следил ее прозрачное течение. На нас он даже не оглянулся.
Расставшись с Мосеем, я до вечера бродил по окрестностям, размышляя об этом новом для меня мире. Ночью долго не мог заснуть. В тот неуловимый прекрасный момент, когда засыпает сознание, передо мной, как живая, выплыла из золотого марева Феоктиста. Это до осязания было похоже на действительность, и я вскочил на постели. В избе царил полумрак, незаметно подкрадывался рассвет. Где-то голосисто надрывался петух.
Проснулся я поздно и по обыкновению отправился бродить. Незаметно для себя очутился на вчерашней тропинке, вблизи мельницы. Долго, вероятно несколько часов, сидел на том пригорке, где вчера грустил несчастный Листар. Когда шел обратно, лицом к лицу столкнулся с Феоктистой. Она, как и вчера, уступила дорогу и при этом улыбнулась.
— Здравствуйте, шатун.
— Здравствуйте, Фектя. Скажите, как вы угадали, что встретились именно со мной!
Девушка слегка покраснела и снова улыбнулась.
— Тут мудреного мало. По шагам мы узнаем людей. И еще… Ну, это же просто, только я не умею как сказать…
Мы разговорились, пошли рядом. Незаметно свернули на боковую тропинку, углубились в лес. Я вызывал девушку на разговор. Она отвечала охотно. Потом спросила из каких краев я приехал, как это далеко, какие там люди и как живут. Я долго рассказывал о жизни в больших городах, о местах, которые мне доводилось посещать. Фектя слушала с большим вниманием, часто вставляя одну и ту же фразу:
— У вас все не так…
— Лучше или хуже? — наконец спросил я ее.
— Лучше… Только скучнее, — ответила она с грустной улыбкой.
Мы долго бродили по лесу, переходя с тропинки на тропинку. Я потерял способность ориентироваться и высказал вслух свои опасения.
— Кажется, мы заблудились. Я не знаю, куда вас завел.
— О, я не заблужусь! Я знаю, где мы. Вот тут сейчас и мельница.
Я предложил присесть, отдохнуть.
— Дедушка ждет… — нерешительно сказала девушка, однако села на траву.
Я опустился возле. Разговаривая, не спускал глаз с Фекти, стараясь разгадать внутренний мир этого не совсем обычного существа. Она рассказала о своей жизни просто и легко, только часто краснела. Наконец, она совсем смутилась, зарделась, как пион, и по-детски закрылась рукавом рубашечки:
— Не глядите на меня так пристально… у меня слова пропадают…
— Как вы можете знать, будто я пристально смотрю на вас?
— Да чувствую же я!..
Потом мы долго сидели молча. Фектя ловко плела веночек из травы, которую срывала вокруг себя. Я изредка взглядывал на нее и думал о своем.
— Надо бежать. А то дед невесть что подумает. Идемте, я выведу вас на дорожку. А веночек — носите. Это для вас. — Она встала, протянула мне веночек и, слегка вытянув руки перед собой, пошла вперед. Я шел сзади, любуясь грацией своего слепого поводыря.
Расставаясь, мы ни о чем не уславливались. Я только спросил девушку, как часто она навещает своего старого деда. Она ответила:
— Почитай, каждый день.
После этого, гуляя по тропинке, я стал встречать Фектю тоже почти каждый день.
Однажды, когда мы по обыкновению сидели на полянке, вблизи мельницы, и мирно разговаривали, мимо прошел Кондратий. Он обжог меня своими воровскими глазами и что-то хрюкнул себе в бороду. Девушка поднялась, выждала, пока затихли шаги и тихо сказала:
— Дедушка Кондратий… Теперь наябедничает самому… Он и то про вас два раза спрашивал.
— Что спрашивал?
— Ну… встречаемся ли…
— А вы что ответили?
Девушка густо покраснела и промолчала. Я понял, каков был ее ответ старику. Через некоторое время, когда краска сбежала с ее лица, и она овладела собой, сказала, как бы извиняясь:
— Он хитрый, его не обманешь.
— И не нужно обманывать, Фектинька.
— Да, не нужно… Когда бы вы все знали…
— Что это — все?
— А ничего… Здесь меня больше не поджидайте. Я другой дорогой буду ходить. А то… и вовсе не надо…
— Встречаться не надо? Разве мы делаем что-нибудь дурное?
— Ах, вы не знаете….
Фектя совершенно неожиданно для меня заплакала. То есть, сделала кислую гримасу и из немигавших глаз закапали крупные, как горох, слезы.
— Вот это совсем не годится, — стараясь перейти на шутливый тон, заговорил я. — Так делают только совсем маленькие девочки. Никогда этого не следует…
— Я такая несчастная…
— Почему несчастная? Расскажите мне.
Фектя покачала головой и пошла вперед.
Я ее догнал.
— Слушайте, Фектинька… Мы не можем так расстаться. Мы должны еще встретиться. Хотите, будем встречаться у Омута? Там никого не бывает.
Девушка побледнела. На лице отразился ужас.
— Ой, только не там… только не там…
Я поздно сообразил о своей ошибке, но сказанного уже нельзя было вернуть. Фектя опять заплакала. И прижалась к дереву, потом опустилась на траву. Мне до слез было жаль это слабое, беспомощное существо. Как мог, я старался ее утешить. Вынул платок, стал вытирать ей слезы. Она доверчиво склонилась мне на плечо. Долго мы сидели молча, прижавшись друг к другу. Я понял, что судьба этой слепой девушки для меня не безразлична. Когда Фектя несколько успокоилась, она сказала:
— Там… в этом Омуте… утонула моя сестричка Агничка…
— Я знаю об этом, Мосей рассказывал. Только я не сообразил…
Девушка вздохнула. Через минуту заговорила снова. Ее, видимо, мучила потребность высказаться.
— Когда мы сидим рядом, мне кажется: я — Агния, а вы — тот… Михаил Иванович… Они ведь очень любили друг друга…
Опять помолчала.
— Я часто ходила с ними. Они сидят, разговаривают, а я слушаю, не идет ли кто. Мне он не нравился, — громкий очень и все с насмешкой. А Агния говорила что без него жить не станет. Шибко любила. И он ее, я это знаю. Только мне не нравился…
— Как случилось это с вашей сестрой? — осторожно спросил я.
— Я не знаю. И никто не знает. Дедушка приказал сестре выйти за Листара. А дедушка — это все. Против него нельзя… Ну, они и порешили убежать. Накануне свадьбы, ночью, Михаил Иванович лошадей достал, у большой дороги в лесу поставил. Я должна была Агнюшку к дороге привести Никто больше не знал об этом. Ну, мы и пошли. Когда подходим, в лесу какие-то свистки слышали. Мы затаились. А свист такой тихий, то справа, то слева. Мы и сидим под кустиком. Немного погодя, шаги слышим. Михаил Иванович осторожно кличет. Мы отозвались. А он говорит: «Что-ж вы долго? Ждал, ждал, пошел навстречу. Скорей идемте, лошади беспокоятся чего-то. Привязал я их». Мы говорим: «Люди близко»… А он: «Ничего, говорит, не слышу»… Пождали, пождали пошли к дороге. А лошадей-то и нет. Ушли сами или угнал кто. Агничка чуть не умерла от горя. Рыдает на голос. Я ее утешаю, а Михаил Иванович по лесу рыщет, лошадей разыскивает. Да где там найти! Подстроено все было. До солнышка мы у дороги сидели. А как солнышко взошло, нас пьяные гости разыскали, и дед Кондратий с ними. «Ах, говорит, гулены вы этакие. Мы их ищем, а они натко! Солнышком любуются!» Да так с шутками нас домой и привели. Я целый день над Агничкой сидела, она вроде как не в себе сделалась. А вечером — свадьба. А Михаила Ивановича — нет. Только к вечеру весточку дал через мальца одного. Побежала я уговориться с ним. А он тоже как не в себе. Лошадей только за 30 верст в Большовке достал. Уговорились: лошади будут дожидаться у Омута, где близко другая дорога проходит. «Пусть, говорит, невеста больной прикинется, добейтесь, чтобы свадьбу хоть на день отложили. А в одиннадцатом часу проберитесь обе к Омуту». Так и сделали. Жених согласился свадьбу отложить. Остались мы в избе одни. Агничка повеселела. Сидим мы с ней и думаем, как бы незаметно выбраться. Спать будто собираемся ложиться. Только, — солнце уже зашло, — являются старики с дедом Абрамом. И начетчики с ними. Дед и говорит: «Давайте окрутим и конец. А что невесте не можется, это ничего, жених не зверь». Ну и окрутили. По нашему. Невеста не то что по нарочному, а и в сам-деле разнедужилась, на ногах не стоит. Оставили меня с ней в летней горнице, а сами пировать все пошли. И двери кто-то припер. Тут, немного погодя, мы в окно вылезли, да к Омуту. Там Михаил Иванович ждет, ничего не знает о венчании. Простились мы. Усадил он сестричку с собой и ускакали. Как не слышно стало брички, я домой вернулась. Опять через окно. А за стеной, слышу, пир горой, песни горланят. И плачу я, что распрощалась на век с сестричкой любимой, и радостно чего-то. Так под песни их и заснула. Утром проснулась от шума. Дверь настежь и в дверях народ гомонит. Ну, думаю, хватились. Вдруг все замолкли, только топочут как-то сильно. Почуяла я недоброе, страшное что-то. Бросилась вперед и на мокрое что-то наткнулась. Это ее, мертвенькую, на руках вносили. Сказали, из Омута вытащили…
Фектя замолчала, утирая слезы.
— А как же Михаил Иванович? — спросил я.
— Никто его не встречал. Слух пустили, будто в какой-то дальний город уехал. Ни слуху, ни духу…
— Но ведь это пахнет преступлением, — волновался я. — Власти знали об этом? Дознание вели?