Генри Стэкпул – Голубая лагуна [сборник] (страница 98)

Но Берселиус продолжал качать головой. Он знал этих людей, знал их вероломство и невыразимую бессердечность.

— Как далеко мы теперь от реки? — спросил Адамс, когда они вечером сидели у костра, для которого капрал, каким-то чудом дикого искусства, сумел раздобыть сухого топлива в измокших лесах.

— Два дня пути, — сказал Берселиус, — надеюсь, что мы достигнем ее.

— О, несомненно, — отозвался Адамс, — и знаете ли, почему? Мы достигнем цели именно благодаря тому талисману, который я несу с собой. Он дан мне свыше для того, чтобы я доставил его в Европу и показал людям, какие творятся здесь дела Сатаны.

Берселиус наклонил голову.

— Вы, пожалуй, правы, — проговорил он наконец медленно и задумчиво.

Адамс не добавил ни слова. Великая перемена в его спутнике словно воздвигла преграду между ним и тем отвращением, которое он испытал бы в том случае, если бы Берселиус остался самим собой.

Великий человек пал и лежал теперь, сраженный судьбой. Видение сцены безумия у Прудов Безмолвия навсегда поставило его в глазах Адамса на особую высоту. Его постигла великая кара, и кара эта еще тяготела над ним.

На следующий день они продолжали путь. Солдаты были веселыми, как будто забыли о своей претензии, но Берселиус был менее спокоен, чем когда-либо. Он знал этих людей и знал, что развеселить их могут только измена, злодейство или смерть. Однако он ничего не говорил, зная, что слова останутся тщетными.

Поутру они, проснувшись, увидели, что солдат и след простыл; вдобавок они прихватили с собой носильщика и столько припасов, сколько им удалось похитить, не потревожив белых.

— Я так и думал, — сказал Берселиус.

Адамс рвал и метал, но Берселиус оставался совершенно спокойным.

— Чего я больше всего боюсь, — это того, что они сбили нас с пути. Обратили вы внимание, держались ли мы колеи до самого конца дня?

— Нет, — сказал Адамс, — я за этим не следил, я просто шел за ними. Но ведь это ужасно. Если так, то мы погибли!

Дело в том, что каучуковый путь представляет собой настолько слабо очерченную колею, что европеец мог удержаться на ней, единственно только не сводя глаз с земли. Другое дело туземцы, у которых глаза в ногах: эти проходят здесь с грузом даже впотьмах.

Адамс тщательно осматривал землю, но не нашел никакой тропы.

Все это нам придется бросить, — сказал Берселиус, указывая на палатку и носилки;— я теперь в силах идти пешком, пойдем напрямик через лес и предоставим остальное судьбе.

— В какую сторону? — спросил Адамс.

— Это безразлично. Они сознательно сбили нас с дороги; и мы не имеем ни малейшего представления о том, в каком направлении находится река.

Глаза Адамса упали на завернутый в тряпку предмет. Это был талисман.

Он стал рядом с ним на колени и тщательно развернул тряпку, не нарушая положения черепа, потом отметил направление глазных впадин.

— Вот куда мы пойдем, — сказал он. — Мы потерялись, но правда не потеряна и выведет нас на верную дорогу.

— Да будет так, — сказал Берселиус.

Адамс собрал столько припасов, сколько мог унести, привязал череп к поясу и зашагал между деревьями.

Дня два спустя, в полдень, изнемогая от усталости, они увидели между стволами зрелище, способное убить всякую надежду. То были палатка и носилки, в том же виде, в котором они их оставили.

Вот куда привели их два дня мучительных блужданий всевозможными путями.

Они не описали круга. Они проделали множество сегментов круга и, вопреки всем математическим возможностям, набрели на место прежнего кочевья.

Но кочевье это оказалось обитаемым. Здесь находился некто. Огромная человекообразная фигура, чудовищный самец гориллы, злой дух этих лесов, сгорбленный, седой и дряхлый с виду, склонялся над их пожитками, перебирая и обнюхивая их.

Когда они впервые увидели его, он держал брезент обеими руками, как продавец развертывает кусок сукна, потом разорвал его надвое с оглушительным треском, отшвырнул куски и принялся копошиться в мелочах.

Он услышал шаги человеческого существа и присел, оглядываясь и обнюхивая воздух. Видеть их он не мог, так как был близорук. Человеческие существа прошли мимо и погрузились в ужасное небытие леса.

Когда заблудишься таким образом, отдых становится невозможным. Бредешь и бредешь без конца, даже потеряв последнюю надежду.

Он все еще стоял неподвижно, как вдруг вместе с играющим в макушках ветерком принесло какой-то звук — еще и еще, звонко и ясно. Звон пароходного колокола!

То был голос реки Конго, вещающий о жизни, надежде, освобождении!

Берселиус ничего не слыхал, погруженный в глубокое оцепенение, он даже не поднял головы.

Адамс подхватил его на руки и двинулся навстречу ветру. Он тяжело шагал, как лунатик, пробираясь в лабиринте деревьев все дальше и дальше на шум и вот наконец лес расступился перед блеснувшим впереди морем света, и скромные кровли М’Бины показались ему кровлями великого города, у подножия которого река катила потоки червонного золота.

XXXIV. ЗАМЕСТИТЕЛЬ

Участковый комиссар де Виар, главный начальник М’Бины, был представительный господин большого роста, с белокурой бородой, светлыми глазами и добродушным выражением лица. Помощником ему служил чиновник по имени Фан Лэр.

Де Виар был, очевидно, вполне на своем месте. Он обладал особым даром организации и контроля. Подальше, в глубь страны, он бы гроша не стоил, будучи чересчур мягкосердечным для личного надзора за работой туземцев, но в М’Бине он являлся весьма доходным орудием для своего правительства.

Этот человек, не способный обидеть муху, тип доброго отца семейства, становился грозой для подчиненных, как только брал перо в руки. Он знал механизм подчинения каждого начальника поста в его участке, и знал, какого рода письмо требуется, чтобы пришпорить его, побудить к усиленной деятельности, а подвластных ему рабов — к усиленному труду.

Фан Лэр представлял собой тип совершенно иного рода. Длинный и сухопарый, он напоминал голодного пса. Когда-то он был школьным учителем и потерял место за крупную провинность, побывал и бильярдным маклером; прохаживался по улицам Брюсселя в сюртуке и цилиндре, в роли «руководителя» юных иностранцев, жаждущих насладиться наиболее двусмысленными удовольствиями города, — словом, перевидал многое, прежде чем поступить, тридцати пяти лет от роду, на коронную службу.

Бледно-голубые глаза Фан Лэра отличались отсутствием глубины и смертельной жестокостью, и это начало отрицания и холодности соединялось в нем с таким складом ума, какого нигде не встретить в животном мире, за исключением существа, именующего себя царем природы. Большие пальцы у него были непомерно велики и жестоки по очертаниям. Можно скрыть чувства и мысли, изменить выражение лица, но рук никак не скроешь, если только не носить перчаток. В Конго никто не носит перчаток, и поэтому все могли любоваться пальцами Фан Лэра.

Он находился в М’Бине уже полгода, и место ему опостылело. Цифры его не интересовали, он был человеком дела и жаждал деятельности. Там, в лесу, в центре работ, он мог бы нажить деньги, тогда как здесь, на рубеже цивилизации, время его пропадало даром. Душа его жаждала денег. Его обуяла горячка премий.

Когда он видел большие клыки зеленоватой кости в футлярах из циновок и кипы камеди, обернутые в неизвестные ароматические листья, от которых веяло богатствами тропиков и девственных лесов, когда он смотрел на тонны каучука и припоминал, что это вещество, похожее в корзинах туземцев на ломтики жареного картофеля, превращаются в алхимии Европы в чеканное золото, алчной его душой овладевал великий голод.

В М’Бине, взад и вперед, непрерывной рекой текли большие богатства. Богатство в первоначальной своей упаковке громоздилось на набережной романтическими тюками и кипами, грузилось на пароходы, скользило вниз по золотой реке и заменялось новым богатством, плывущим из тех же неистощимых лесов.

Вид всего этого вызывал у Фан Лэра подлинный физический голод. Ему хотелось есть этот товар, олицетворяющий собой это богатство. Он готов был поглотить эти клыки. Он был Гаргантюа во всем, что касалось его аппетитов, но во всем остальном оставался скромным Фан Лэром, скрипевшим пером в конторе де Виара.

Он не знал, что находится здесь на испытании; что добродушный и с виду ленивый де Виар изучает его и признает удовлетворительным; что очень скоро желания его исполнятся, и его спустят в страну его вожделений, как зверя с цепи, как живой бич, как одушевленные тиски, как нож, с мозгами в рукоятке.

Оставив Берселиуса и Адамса в лесу, солдаты прямо повернули к М’Бине, куда прибыли через день.

Здесь они рассказали свою историю.

Начальник поста Меус умер. Они пошли провожать большого белого человека и больного белого человека в М’Бину. Однажды ночью вокруг стоянки начали рыскать три леопарда, и солдаты пустились за ними в погоню.

Леопарды убежали, но солдатам больше не удалось найти белых.

Де Виар выслушал этот весьма подозрительный рассказ и ни слову не поверил, за исключением того, что касалось смерти Меуса.

— Где вы потеряли белых? — спросил де Виар.

Солдаты не знали. Когда потеряешь вещь, никогда не знаешь, где ее потерял, иначе вещь не была бы потеряна.

— Совершенно верно, — сказал де Виар, сдаваясь на неопровержимый довод, но более чем когда-либо убеждаясь, что вся история сфабрикована. Меус умер, и солдаты пришли доложить о том. Они замешкались в дороге по личным своим делам, и вымысел относительно белых был придуман для объяснения задержки.