Генри Стэкпул – Голубая лагуна [сборник] (страница 97)

Он мог сожалеть о поведении этого человека и стараться его загладить, но личных угрызений совести не чувствовал. «То был не я, — так мог бы рассуждать мозг Берселиуса, — поступки эти не были моими поступками, ибо теперь я не мог бы их совершить» — так рассуждал бы Берселиус, если бы рассуждал вообще. Но он этого не делал. В дикой вспышке у Прудов Безмолвия его «я» вырвалось наружу в громком вопле. То был бунт против самого себя и против судьбы, сделавшей его рабом двух индивидуальностей и истязавшей его, заставляя смотреть на действия старой индивидуальности глазами новой.

Когда же горячка миновала, его «я» проснулось безмятежным; слияние совершилось, «я» стало новым Берселиусом, и все действия прежнего Берселиуса казались ему чуждыми и далекими.

Так чувствует себя человек после великого духовного обновления. После бури и мук нового рождения наступает мир души и сознание, что он стал «новым человеком». Все пороки его смыты; другими словами, он утратил всякое чувство ответственности за преступления, совершенные в прошлой жизни, сбросил ее с себя, как старое платье. Ветхий человек умер. Да, но точно ли так? Можно ли искупить свои пороки тем, что вы утратили к ним вкус, и уклониться от расплаты за них, сделавшись другим человеком?

Интересно вот что: почему произошла с Берселиусом такая перемена? Повреждение ли, полученное в слоновой стране, или душевное потрясение у Прудов Безмолвия изменило его? Другими словами, было ли причиной механическое давление на мозг или раскаяние, овладевшее им при внезапном разоблачении уродливой драмы, в которой он сыграл активную роль?

Это мы узнаем впоследствии.

В конце четвертой недели Берселиус встал с постели, и теперь уже силы его начали прибывать с каждым днем.

Он ни словом не упоминал о прошлом, не задавал ни единого вопроса и, что больше всего удивляло Адамса, ничего не спрашивал о Меусе, вплоть до пятой недели.

Однажды он сидел в одном из кресел в общей комнате, как вдруг поднял голову.

— Между прочим, — спросил он, — куда девался начальник поста?

— Он умер, — отвечал Адамс.

— А! — произнес Берселиус, и в голосе его прозвучало почти облегчение. Он ничего не добавил, и Адамс не стал требовать объяснений, считая, что это дело касается, единственно, только Меуса и собственной его совести.

Несколько минут спустя Берселиус, видимо, что-то усиленно обдумывавший, снова взглянул на него.

— Надо нам выбираться отсюда. Я почти вполне оправился. Трудновато будет из-за дождей, но зато путь будет много короче, чем когда мы шли сюда.

— Почему так?

— Мы шли из Янджали напрямик через лес, до самого поворота к М’Бассе; теперь же мы после поворота направимся прямо к реке, по каучуковой дороге. Тот пост, к которому мы выйдем у реки, кажется, называется М’Бина; он на сто миль выше Янджали, и оттуда мы можем отправиться по реке Леопольдвилль. Я все это обдумал сегодня утром.

— А как насчет проводника?

— Здешние солдаты знают каучуковую дорогу; они часто конвоируют товар.

— Хорошо, — сказал Адамс. — Я сооружу что-нибудь вроде носилок, и мы будем вас нести. Я не позволю вам идти пешком в вашем состоянии.

Берселиус наклонил голову.

— Я очень ценю, — сказал он, — все ваши заботы и внимание. Я у вас в долгу и постараюсь расплатиться хотя бы тем, что буду беспрекословно исполнять все ваши предписания. Пусть делают носилки, и если вы пришлете мне туземного капрала, я поговорю с ним на его собственном языке и объясню, что надо делать.

— Хорошо! — снова сказал Адамс, отправляясь за капралом.

«Хорошо»!.. Как скудно было это слово в сравнении с тем, что он чувствовал.

Свобода, свет, человечество, лицезрение цивилизованных людей, вот о чем он мечтал с томлением и болью, и все это поджидало его в конце каучуковой дороги.

Он вышел к стене форта и показал лесу кулак.

— Еще десять дней! — сказал Адамс.

И лес, считавший время десятками тысяч лет, только тряхнул ветками в ответ.

Струя дождя из пробегавшей тучки хлестнула Адамса по щеке, и в шелесте листвы послышался насмешливый шепот и ропот угрозы.

Нет, не годится грозить богам кулаком, по крайней мере в открытую.

Адамс вернулся в дом и приступил к сборам. На них потребовалась целая неделя. Из куска холстины и нескольких бамбуков, оказавшихся в амбаре, он построил достаточно прочные носилки, чтобы они смогли выдержать Берселиуса; почти всю работу пришлось делать самому, ибо солдаты никуда не годились как мастеровые. После этого пришлось приготовить и упаковать съестные припасы, перештопать и залатать одежду, даже обувь, и ту пришлось починить бечевкой; но наконец все было готово, и накануне их отправления погода изменилась к лучшему. Выглянуло солнце, и тучи потянулись к горизонту, где столпились, как гребни снеговых гор.

В этот день, за час до заката, Адамс объявил, что намерен совершить маленькую самостоятельную экскурсию.

— Я отлучусь ненадолго, — сказал он, — всего лишь часов на пять.

— Куда вы идете? — спросил Берселиус.

— О, тут по соседству, в лес, — сказал Адамс.

Предупреждая дальнейшие расспросы, он вышел во двор и, махнув капралу следовать за ним, пошел вниз по склону, по направлению к Прудам Безмолвия. Достигнув лесной опушки, он протянул руку вперед и произнес:

— Матабайо.

Туземец понял его и пошел вперед, указывая путь, что было не трудно, так как сборщики каучука протоптали настоящую дорогу. Света также было вдоволь, ибо луна уже взошла, дожидаясь только захода солнца, чтобы загореться.

На полпути к цели внезапно упал густой сумрак, сгустившийся почти до темноты, затем столь же внезапно окружающий лес зазеленел в лучах луны.

Когда они достигли места назначения, Пруды Безмолвия и лес купались в тумане и лунном свете, представляя собой незабываемую картину.

Адамсу вспомнилась иллюстрация Доре к «Идиллиям Короля», когда Артур, продвигаясь вверх по тропе «в туманном лунном свете», наступает на скелет бывшего короля, с головы которого скатывается корона и сбегает струйкой света к туманному болоту, где воображению рисуется смерть, выжидающая здесь, чтобы сокрыть ее в складках своей одежды.

Здесь не было королевского скелета, а только лишь непогребенные кости жалких созданий. Дождь разметал их во все стороны, и Адамсу долго пришлось искать, прежде чем он нашел то, за чем пришел.

Вот он, наконец. Череп ребенка, светящийся белым камнем в траве. Он завернул его в листья, а суровый капрал стоял рядом, наблюдая за ним, и, вероятно, недоумевал, какой такой фетиш намерен сделать белый человек из этого черепа.

Тогда Адамс, с печальным свертком под мышкой, окинул взглядом прочие останки и поклялся, поклялся родившей его матерью и чувством чести в его груди, не знать ни минуты покоя, пока не предстанет глазам Европы череп Папити и деяния гнусного злодея, в течение долгих лет систематически убивавшего ради денег.

ХХХIII. ЗОЛОТАЯ РЕКА

Утром они выступили в путь.

Конвой состоял из капрала, трех солдат и двух носильщиков.

Берселиус, достаточно окрепший для недолгой ходьбы, начал путь пешком, но не прошел и пяти миль, как начал уставать, и Адамс убедил его сесть в носилки.

Дорога была та же, по которой вел их Феликс, но идти стало гораздо труднее: там, где почва раньше была твердой, она стала мягкой, там, где была эластичной, теперь превратилась в трясину; вокруг сделалось мрачней, и лес наполнился журчанием: во всех ложбинах слышался плач и рокот вод; тонкие струйки воды превратились в ручьи — ручьи в потоки.

То же происходило и в слоновой стране; высохшее русло, в котором они нашли труп слона, превратилось в бушующую реку. Стада слонов и антилоп тучами блуждали по равнинам. Сто тысяч потоков мчались от Таганайки к Янджали, сливаясь в реки, бегущие в едином направлении — к Конго и морю.

На второй день пути случилось неприятное происшествие: один из носильщиков, отпущенный от носилок для отдыха и замешкавшийся позади, был укушен змеей.

Он умер, несмотря на все старания Адамса спасти его, и, предоставив леопардам распорядиться его погребением, они проследовали дальше.

Но солдаты, капрал в особенности, странно отнеслись к этому событию. Эти кровожадные злодеи, черствые и бесчувственные к смерти, почему-то казались приунывшими; когда остановились для привала, они столпились поодаль, лопотали некоторое время между собой, и наконец капрал подошел к Берселиусу и стал говорить, то и дело поглядывая на Адамса.

Берселиус выслушал его, сказал несколько слов, потом повернулся к Адамсу.

— Он говорит, что вы взяли с собой какую-то вещь, которая приносит несчастье, и что если вы ее не выбросите, то мы все умрем.

— Я знаю, что он подразумевает, — сказал Адамс. — Я принес с собой реликвию с Прудов Безмолвия. Я ее не выброшу. Можете ему это сказать.

Берселиус снова обратился к дикарю, который стоял в угрюмом ожидании; тот открыл рот для протеста, но Адамс схватил его за плечи, повернул и спровадил пинком обратно к его сотоварищам.

— Не следовало вам этого делать, — сказал Берселиус, — с этими людьми трудно справиться.

— Трудно? — повторил Адамс.

Он уставился на столпившихся солдат, хлопнул по маузеру, висевшему у него на поясе, и указал на палатку.

Люди перестали роптать, подошли, как битые собаки, на зов хозяина, взялись за палатку и установили ее.