Генри Стэкпул – Голубая лагуна [сборник] (страница 84)

В лицо дул легкий жаркий ветерок. Адамс по-прежнему шел в голове колонны; он с трудом перенес утренний переход, и возобновление пути после полуденного отдыха показалось ему мучением; но нетронутый запас сил мощного организма пришел к нему на помощь, и ему вскоре стало легче. Тело его исполняло всю работу, как заведенная машина; дух отделился от него и испытывал странную экзальтацию, вроде опьянения, только более тонкую и отвлеченную. Темп шествия представлялся ему гораздо быстрее, нежели был на самом деле; залитые солнцем окрестности обширнее; волнующаяся трава, далекие деревья, горизонт — все говорило о свободе, неведомой человеку: свободе веющего в травах ветра; свободе беспредельной, бесконечной солнечной страны. То были меридианы молчания, и света, и равнин, и деревьев, и гор и лесов. Параллели девственной земли.

Он испытывал то, что испытывает птица, когда вздымается на вершины воздушного пространства или срывается в его долины; что испытывает стадо слонов, когда шествует горами и долами; что испытывают антилопы, когда зовет их даль.

Внезапно раздался крик Феликса, и заппо-зап примчался с поднятой головой и обнюхивал воздух. Затем он зашагал рядом с Адамсом, вперив глаза в далекий горизонт.

— Слоном пахнет, — ответил он на вопрос Адамса, потом, обернувшись, крикнул что-то Берселиусу и продолжал шагать, держа нос по ветру, с каждым порывом которого запах становился ощутимее.

Адамс ничего не чуял, но дикарь безошибочно мог определить, что поблизости находятся слоны; а между тем ничего не было видно, и это смущало его, ибо дикарь всегда боится того, что ему непонятно.

Нос говорил ему, что он должен видеть слонов, глаза же говорили, что таковых не имеется.

Внезапно колонна остановилась, как вкопанная. Носильщики побросали груз с криками ужаса. Даже Берселиус, и тот казался озадаченным.

В воздухе, невесть откуда, прозвучал резкий трубный глас слона.

Здесь, при свете дня, на таком близком расстоянии, в этом звуке чудилось что-то сверхъестественное. Ничто не шевелилось вокруг, кроме кивающих на ветре трав. Не видно было даже птицы в небе; а между тем где-то по соседству кричал слон, кричал громко и яростно, как кричит при нападении.

Звук повторился снова и снова, но тут перешел в стон и окончательно замер.

Мгновенно заппо-зап пришел в себя. Он знал этот звук. Где-то поблизости умирал слон, быть может, попав в капкан. Он бросился обратно, растолкал носильщиков по местам, перекликаясь с Берселиусом, помогая людям грузиться, и в один миг колонна уже двинулась в поход, прибавляя шагу, чтобы нагнать потерянное время.

Пять минут спустя они достигли небольшого подъема, за которым пролегало глубокое каменистое русло пересохшей реки.

В период дождей ее бы не перейти вброд, но теперь на дне не было видно и струйки воды. Посредине русла, как большая темная скала, громоздился труп слона.

Африканский слон — огромнейшее животное в мире, гораздо крупнее своего индийского родственника и много страшнее. Адамсу едва верилось, что он видит труп животного, когда он сравнивал его размеры с подбежавшим к нему Феликсом.

— Мертвый! — крикнул Феликс, и носильщики, собравшись с духом, спустились тоже, хотя и не без стонов и стенаний, ибо туземцам хорошо известно, что всякий, кто увидит лежащего слона, должен неминуемо погибнуть насильственной смертью; этот же слон улегся на веки вечные, свесив неподвижные уши и смиренно приникнув клыками к земле, в той позе, в какой застала его смерть.

Это был самец и, судя по росту, вожак стада. По мнению Берселиуса, он был очень стар. Один из клыков сильно прогнил, другой был поломан, а на боках виднелось несколько тех круглых болячек, называемых туземцами «дундо», которые всегда встречаются на трупах слонов; старые рубцы и раны говорили о старых битвах и многолетних скитаниях.

Прошло, быть может, восемьдесят или сто лет с тех пор, как он впервые увидел свет и пустился в чудесное свое путешествие по горам и долам, лесам и дебрям, причем за все это время прилег отдохнуть всего каких-нибудь двадцать раз; и так скитался он, не подозревая, что каждый шаг приближает его к этому месту.

Это самое местечко, на котором он ныне лежал, было предназначено ему сто лет назад, и он пришел к нему миллионом сплетающихся путей, но столь же безошибочно, как метко пущенная в цель стрела.

Стадо оставило его умирать. Берселиус по осмотре не нашел никакой раны. Он заключил, что слон умер от старости, как это бывает у старых людей, — организм износился, быть может, подорванный внутренним заболеванием, и животное улеглось дожидаться смерти.

Клыков не стоило брать, и отряд двинулся дальше, вверх по восточному берегу реки, по следам стада, потом все дальше и дальше, все на восток, не покидая найденного утром следа.

В то время как они выходили из русла, в небе росла незаметная для них точка, и из небесной синевы на труп спустился ястреб, за ним — коршун; а вслед за тем, подобно камням, пущенным рукой великана, — ястреб за ястребом.

XIX. БОЛЬШОЕ СТАДО

Феликс держался рядом с Адамсом в голове колонны. Негр казался угрюмым и в то же время возбужденным.

Его расстроили две вещи: дурная примета — лежащий слон, и тот факт, что в стаде имеется жирафа. Он заметил ее следы на дне реки, где они отчетливо отпечатались на песке.

Дело в том, что жирафа обладает зоркостью птицы, и когда она примыкает к слонам, которые, будучи наполовину слепыми, одарены зато нюхом гончих, получается весьма невыгодная для охотника комбинация.

За час до заката они увидели такое большое дерево, какого они до сих пор еще не видели, и Берселиус отдал приказ остановиться и устроиться на ночлег.

Услыхав этот приказ, половина носильщиков упали ничком, уронив груз и раскинув руки, и остались лежать, совершенно уничтоженные усталостью, безмолвные, неподвижные и погруженные в такой глубокий сон, что никакие пинки не были в состоянии их разбудить.

Сам Берселиус был в изнеможении. Он сел, прислонившись к дереву, и отдавал приказания вялым тоном. Люди действовали, как во сне, медленно и неуверенно, натыкаясь друг на друга, останавливаясь, но все же наконец палатки были поставлены.

Берселиусу не повезло. Было бы вполне естественно, если бы слоны остались ночевать у воды; но нет: они напились, о чем свидетельствовал истоптанный и мутный пруд, и отправились дальше.

Ясно было, что они совершают один из своих больших походов, и можно было сказать уже и теперь, что едва ли их удастся настигнуть. Ввиду этих обстоятельств Берселиус решил остаться здесь ночевать.

Срубили несколько кустов для костра; и после ужина, все еще продолжая сидеть спиной к дереву, Берселиус беседовал с Адамсом под треск горящих сучьев.

Он нисколько не казался разочарованным неудачей.

— Недели через две начнутся дожди, — говорил он. — Тогда слонов будет сколько угодно. Во время засухи они держатся в недоступных местах, но с наступлением дождливого сезона стада выходят на равнины. Не такие стада, как то, которое мы теперь преследуем, — такие попадаются редко. Впрочем, завтра нам, может быть, и повезет. Феликс говорит, что за сорок миль отсюда имеется большая роща. Они могут остановиться там попастись, и, если так, им не уйти от нас. Завтра я пойду налегке. Оставлю все хозяйство здесь. Вы, да я, да Феликс, и четверо лучших людей с меньшей из палаток и припасами на три-четыре дня. Да, завтра… — Он внезапно замолчал, сраженный сном, с трубкой во рту.

Все разошлись по палаткам.

Поставили двух часовых с приказом караулить и поддерживать огонь. Носильщики валялись там и сям, как трупы на поле битвы, а немного погодя оба часовых, набросав много сучьев в костер, тоже уселись; взошла луна, затопив светом все окрестности.

Не успела она отделиться от горизонта, как часовые, вытянувшись на спине и раскинув руки, спали уже не хуже других. Яркое, почти как день, тихое и мирное, как смерть, сияние большой луны разливалось вокруг, заглушая звезды и бросая тень от палаток на спящих, а ветер, дувший с запада, потрясал ветвями деревьев, как костлявыми пальцами, над мерцанием красного пламени костра.

Между тем большое стадо слонов направилось, как и предполагал Берселиус, к небольшому леску, находящемуся за сорок миль отсюда на восток.

Слоны достигли его еще до заката и принялись пастись, обрывая листья с ветвей, змеей вытягивая огромные хоботы и свертывая их колесом, чтобы опустить пищу в огромную глотку; урчанье и переливы обширного брюха, трение жестких плеч о кору деревьев, топот ног, дробящих мелкую поросль, гулко разносились по лесу. Большой самец жирафы, примкнувший к слоновому стаду, питался наряду с остальными, обрывая листья и пощелкивая сучьями; все до единого принялись за еду, не исключая слонят, прильнувших к соскам чудовищных маток.

Диковинная картина озарялась вечерним светом. Половина стада находилась в лесу, и видно было, как ветки гнутся и сотрясаются под толчками хоботов. Половина паслась на опушке, в том числе жирафа, пестрая шкура которой золотом горела на солнце против зелени деревьев.

Между тем ветер непрерывно дул вдоль лесной опушки и прямо навстречу правительственному отряду чернокожих охотников, которые прокрадывались с винтовками от ствола к стволу, пока не оказались на расстоянии выстрела от ближайшего самца.