Генри Стэкпул – Голубая лагуна [сборник] (страница 73)

Красочная, как Неаполь, пронизывая голубое небо тысячью мачт, развертывая на ветре флаги всех наций, звеня цепями воротов, благоухая чесноком, ванилью, дегтем и морским воздухом, пристань Марселя развернулась перед путешественниками, как большой прилавок, непрерывно вибрирующий под громом торговли; кипы товаров с Востока, тонны сыра из Голландии, лес из Норвегии, копра, рис, табак, хлеб, шелка из Китая и Японии, мануфактура из Ланкашира — все это текло непрерывным потоком, под аккомпанемент лебедок, крика грузчиков и рожков порта Сен-Жан, резко и победоносно звучащих в голубом небе, как возглас галльского петуха.

В пролетах между судами мельком видны были ныряющие за рыбой чайки и всплеск волн, здесь подернутых налетом дегтя и угольной пыли, там взбитых мистралем до глубокой синевы; трактиры, лавки с попугаями, канатные заводы, судовые склады и фабрики, унизывающие набережные и бросающие каждый свой запах, звук или цветной штрих в этот воздух, вибрирующий светом и звуком, насквозь пронизанный голосами; молотки рабочих в доках, барабанная дробь с порта Николая, рев элеваторов, лязг цепей, гудение сирен, стоны чаек, звон церковных колоколов — все это сливалось, оркестрировалось в победоносную симфонию под ясным голубым небом и торговыми флагами всего мира.

«Джоконда» стояла рядом с пароходом, принадлежащим Мессажери, через который им понадобилось пройти, чтобы достигнуть ее.

Это была роскошная яхта в восемьсот тонн, построенная по образцу дрексельской «Маргариты», но с более узкими трубами.

Было два часа дня, когда они вступили на борт; весь багаж уже прибыл, пары были разведены, все распоряжения сделаны, и Берселиус решил отплыть немедленно.

Максина поцеловалась с Берселиусом, затем повернулась к Адамсу и сказала:

— Счастливого пути.

— Прощайте, — ответил Адамс.

На секунду он задержал ее руку в своей.

В следующую минуту она уже стояла на палубе парохода Мессажери, махая им над расширяющейся полосой воды между «Джокондой» и ее товарищами по пристани.

У выхода из порта Адамс оглянулся на взметаемую ветром синюю воду, и ему чудилось, что он все еще видит Максину, как микроскопическую точку в большой картине Марселя, с его террасами и блистающими и горящими на солнце окнами, домами, флагами и куполами.

Тут зыбь Лионского залива приняла «Джоконду» в свое лоно, как нянька берет дитя на колени и баюкает его, и туманная даль медленно сокрыла от его глаз Францию и цивилизацию.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

VI. МАТАДИ

Был вечер. Яхта Берселиуса «Джоконда» стояла на якоре в гавани Матади. Набегая мелкой зыбью на обшивку штирборта, вздыхая, смеясь, то расстилаясь стеклянной гладью, то покрываясь барашками; протекала река Конго, уподобляясь попеременно скользящему зеркалу и морю золотого света.

Пальмы на далеком берегу окутывались легкой, слабой дымкой; с пристани, где суда грузились каучуком, слоновой костью, пальмовым маслом и камедью, доносился грохот и визг подъемных цепей, несясь далеко-далеко над сверкающей водой, туда, где летали красные фламинго, к тому берегу, где кивала знойная и туманная зеленая бахрома пальм.

Впечатление жара, иногда столь свойственное зеленому цвету, этому прохладнейшему из цветов, жара влажного, сосущего под сердцем, — вот главное впечатление, которое производит Конго на дух человека; все остальные впечатления — говоря словами Тенара — «одни только кружева».

А между тем, сколько других впечатлений! Конго — это сама Африка в откровенном настроении. Африка в ту минуту, когда она положила руку на сердце и говорит или, скорее, нашептывает правду.

Большая река, начинаясь из пруда Санлей или еще более издалека, несет с собой, как сменяющиеся сновидения, картины ревущих порогов и безмолвных прудов, болотных трясин, полных непроходимой растительности и смертоносной жизни, невыразимого одиночества больших лесов. Служа водоемом гуанако и антилопе, река несет с собой их мирное отражение, как несет также грозный рог и свирепое рыло носорога. Кто только не утолял жажды в спокойных водах, текущих мимо Матади, кто не барахтался в них? Все это чуется в запахе этих вод.

На палубе яхты, под двойным навесом, сидел Берселиус, а рядом с ним — Адамс. Они приехали только накануне и должны были на следующий день следовать по железной дороге в Леопольдвилль, которому и надлежало сделаться базой экспедиции, причем «Джоконда» оставалась в Матади с тем, чтобы впоследствии возвратиться во Францию.

— Как много они погружают здесь товаров, — заметил Адамс, повернувшись в кресле, когда затихший на миг грохот и лязг цепей разразился вновь вспышкой звука. — Что вывозится отсюда?

— Копаловая камель, орехи, каучук, клыки — все, что можно достать вон там, — отвечал Берселиус, лениво махнув рукой по направлению к бассейну Конго.

Откинувшись на спинку кресла, Адамс проследил глазами взмах руки Берселиуса «вон туда». Мог ли он подозревать, какие зловещие чары скрываются в этих словах?

Затем Берселиус спустился вниз.

Взошла луна, вдоль туманной пристани загорелись огни, через водную гладь перекинулся широкий серебряный путь, протянувшись к противоположному берегу, похожему в лунном свете на полоску ваты благодаря окутавшему деревья туману.

Адамс курил, шагая по палубе и временами останавливаясь, чтобы стряхнуть пепел сигары в воду. Он думал о Максине Берселиус. Максина приезжала проводить их в Марсель и…

Между ними не было сказано ни единого слова, которого не могло бы услышать третье лицо, а между тем они успели уже рассказать друг другу с начала до конца ту очаровательную сказку, герой которой — Я, а героиня — Ты.

Ни Адамс, со своей стороны, ни Максина, со своей, не заглядывали в будущее. Их разделяла социальная река, широкая, как Конго, и текущая из не менее таинственного источника. Максина была богата — настолько богата, что контраст между ее богатством и его бедностью воздвигал непреодолимую преграду перед идеей брака. Пройдет еще много лет, прежде чем он займет подобающее место в свете, унизиться же до того, чтобы принять от женщины деньги или помощь, он не мог.

Слишком уж он был крупен, чтобы протискиваться задворками. Нет, он войдет в социальный храм, либо шествуя между колоннами входа, либо проломив стену кулаком.

Это был тип истого американца, такого человека, который надеется на себя одного и не сомневается в себе: стеснительный подчас тип, но представляющий собой наиболее подлинное олицетворение мужского начала в природе.

Однако, хотя он и не мог видеть в Максине жену, он мог видеть в ней женщину. Будь они дикарями, он унес бы ее в своих объятиях; будучи спутан узами цивилизации, он довольствовался тем, что рисовал себе эту картину в мечтах.

Весьма возможно, что никакая другая женщина уже не возбудит в нем подобной страсти. Он знал это, однако не роптал, ибо он был практичен, и практичность его натуры участвовала в самых необузданных его мечтах.

Поезжайте в Нью-Йорк и посмотрите на стоэтажные небоскребы, построенные Адамсами. Они достойны пера Свифта. Дикий бред архитектуры. А между тем они не обрушиваются: они делают свое дело, ибо строившие их мечтатели были практическими людьми по существу.

В то время как он прохаживался по палубе, покуривая и поглядывая на залитую лунным светом реку, место Максины в его мыслях занял ее отец.

Берселиус до сих пор продолжал себя показывать, скорее, в благоприятном свете. Его почти можно было назвать общительным.

Почти. Они обедали вместе, вместе ходили по палубе, разговаривали на разные темы, а между тем Адамс ни на волосок не продвинулся вперед в понимании этого человека. Между Берселиусом и его ближними стояла ледяная бездна, бездна настолько узкая, что можно было через нее переговариваться, но обладающая неизмеримой глубиной.

Берселиус всегда был так самоуверен, так безмятежно спокоен, так авторитетен, его речи были так содержательны, так освещены интуицией и приобретенными знаниями, что временами Адамс испытывал в его обществе тот особый подъем, который мы испытываем в присутствии выдающегося ума. Но бывали и такие минуты, когда эта подавляющая индивидуальность настолько угнетала его, что он ускользал из общей каюты и бегал по палубе, чтобы привести себя в нормальное состояние.

На следующее утро они выехали по железной дороге в Леопольдвилль, где застали ожидающего их «Леопольда» — мелкосидящий пароход в двести тонн.

VIL ЯНДЖАЛИ

Экипаж «Леопольда» состоял исключительно из бельгийцев, и трудно было найти лучший состав. В особенности пришелся по душе Адамсу капитан по имени Тилькенс. Это был рослый малый, имевший жену и детей в Антверпене, и он только и делал, что проклинал Конго и мечтал возвратиться на родину.

Они пересели на маленький речной пароход «Корона», и однажды утром, вскоре после завтрака, три удара колокола возвестили о прибытии в Янджали.

Представьте себе первобытную пристань, горсть хижин, по большей части глинобитных, похоронную, душную зелень тропической листвы и море света, заливающего нагроможденные кипы товаров.

Таков был Янджали, а за Янджали вставал лес, а перед Янджали протекала река, и в стародавние времена вдоль по блестящей водной поверхности, оттуда, где большие пальмы отступают перед тростниками и речной травой, густо прокатывался призыв гиппопотама к солнцу, звуча органной нотой, подобно которой не услышишь ни от какой иной твари на земле.