Генри Стэкпул – Голубая лагуна [сборник] (страница 68)

При виде этого обносившегося bourgeois с резким, раздраженным голосом, в душе невольно поднималось чувство неприязни; но по мере того как лекция продолжалась, вы забывали о нем. Вас поражала не глубина знаний этого человека, как ни были они велики, не утонченность его выводов и ясность выражений, но его искренность, его явное пренебрежение ко всему на свете, кроме истины.

Это выказывалось в каждом движении лица, в каждом жесте, в каждом слове и интонации голоса.

Он читал двенадцатую, и последнюю лекцию курса на тему «Мозг, рассматриваемый как простая машина».

Холодная, беспощадная лекция, разящая в сердце поэзию и романтику, трактующую о «религиях» — не о «религии», и совершенно игнорирующая ту идею, которая парит, как белокрылая победа, надо всеми остальными, — идею души.

Беспощадная в силу самого своего содержания, она становилась ужасной именно потому, что говорил Тенар, этот пожилой человечек, грозно-убедительный в своей простоте, совершенно чуждый предрассудков, одинаково готовый признать душу с ее атрибутами и отвергнуть ее, этот человек, который так просто стоял перед вами, играя цепочкой для часов из конского волоса, и говорил от полноты познания, с целой армией фактов, примеров и случаев под рукой, подтверждающих все до единого его логические выводы.

Жалею, что не могу напечатать его лекцию полностью. Могу только привести несколько случайных фраз, извлеченных из заключения.

«Фундаментальная основа всякой морали может быть выражена словами «лево» и «право». Пойду ли я по тропе направо, где птеродактиль угрожает смертью моему ребенку, или по тропе налево, где мастодонт готовится наступить на мой обед?

Доисторический человек, задавший себе этот вопрос на заре веков, заложил основы мировой морали. Знаем ли мы, как он ответил на него? Да! — Вне сомнения, он спас свой обед.

Доисторическая женщина, спящая в зарослях папоротников, проснулась от плача ребенка слева и криков отца его справа и очутилась лицом к лицу с вопросом: «Бежать ли мне навстречу гибели, чтобы спасти малютку, или искать безопасности рядом «с ним»? Знаем ли мы, как она ответила на этот вопрос? Вне сомнения, она повернула налево.

«Правое» женщины было «левым» мужчины, и избрала она его не ради каких-либо побуждений к добру, а потому, что ее ребенок был столь же потребен ей, как обед — мужчине. Который же из двух был благороднейший инстинкт? В доисторические времена, господа, оба были одинаково благородны, ибо инстинкт мужчины столь же содействовал тому, чтобы мы с вами могли собраться здесь, в просвещенном Париже, как и инстинкт женщины.

«Право» или «лево»? Вот что доныне осталось основой морали, все остальное — одни кружева. В то время как я здесь беседую с вами, в Мадлене идет служба, биржа закрыта (глядя на часы), но другие игорные дома действуют. Cafe de Paris наполняется, сестры милосердия посещают больных.

Мы остро чувствуем, что некоторые люди делают добро, а некоторые делают зло. Мы задумываемся над происхождением всего этого, и ответ приходит к нам из доисторических лесов.

Я есмь «выбор». Могу выбрать «правое», могу избрать и «левое». Когда я обитаю в сердце мужчины, мой выбор клонится в эту сторону, когда я живу в сердце женщины — в ту сторону.

Я не религия, но между мужчиной и женщиной я создал основной антагонизм мотивов, который послужит основой для всех будущих религий и этических систем. Я успел уже провести смутную черту, отделяющую свирепость и алчность от чего-то, что еще не имеет имени, но что в будущих веках назовется Любовью.

Я есмь постоянная величина, но смутный план, начертанный мной на зиждительном мозгу человека, будет использован вечно созидающими годами; купола и колокольни пронизают небеса, жрецы развернут свитки папирусов, бесконечное развитие заложенной мной основы «правого» и «левого» приведет к постройке пантеона с миллионом алтарей для миллиона богов, коих ныне только трое: стопа мастодонта, крик ребенка в когтях птеродактиля и я, кому предназначено остаться в будущем единым богом из трех: я — решающее начало, я — выбор!»

«Мозговая железа не имеет определенных функций, вот почему Декарт и объявил ее местопребыванием души. «Здесь нет ничего. Давай-ка вселим сюда что-нибудь», и вселил идею души. То была старая метода.

Мифология внушает нам, что мозговая железа не что иное, как последний след глаза какого-то гада, ныне давно исчезнувшего. Это новая метода; результат не столь красив, но более точен».

— Вы закончили свою послекурсовую работу и, вероятно, покинете Париж, как другие. Имеются ли у вас какие-либо планы?

Лекция кончилась, слушатели толпились у выходов, и Адамс разговаривал с Тенаром, с которым был лично знаком.

— Да нет, — сказал Адамс. — До сих пор ничего определенного. Конечно, я думаю практиковать у себя на родине, но пока не вижу никаких путей.

II. ДОКТОР ДЮТИЛЬ

Тенар с минуту простоял в раздумье, с портфелем и свертком бумаг под мышкой. Потом поднял голову:

— Что бы вы сказали об охотничьей экспедиции на большого зверя в государстве Конго?

— Спросите ребенка, хочет ли он пирожное, — сказал американец по-английски. Затем по-французски:

— Ничего не могло бы быть лучше. Но это невозможно.

— А почему?

— Деньги.

— Вот в том-то и дело, — сказал Тенар. — Один из моих пациентов, капитан Берселиус, отправляется в Конго для охоты на крупного зверя. Ему нужен в дорогу врач: две тысячи франков в месяц жалованья, на всем готовом…

Глаза Адамса блеснули.

— Две тысячи в месяц!

— Да; он очень богат. Я лечу его жену. Когда я был у нее вчера, капитан изложил мне все обстоятельства, собственно говоря, дал мне carte blanche. Ему требуются услуги врача — англичанина по возможности.

— Но я американец, — сказал Адамс.

— Все равно, — отвечал Тенар со смешком. — Все вы — большие любители огнестрельного оружия и опасности.

Он взял Адамса под руку и повел его по коридору к входу в больницу.

— Во всех вас еще силен первобытный человек, вот почему вы так жизненны и значительны, вы — англосаксы, англо-кельты и англо-тевтоны. Зайдите сюда.

Он распахнул дверь в одну из дежурных комнат.

Перед камином сидел моложавый человек с соломенного цвета бородой и папироской в зубах.

Он встал приветствуя Тенара, был представлен Адамсу и, отодвинув от стены старый диван, попросил гостей садиться.

Кресло он сохранил для себя. Одна из ножек не держалась, и он был единственным человеком в Божоне, умевшим сидеть на нем, не сокрушив его. Это он разъяснил, раздавая посетителям папиросы.

Тенар, как многие французские профессора, был в неофициальные часы за панибрата со студентами. Он отрывался от работы, чтобы выкурить с ними папиросу; иногда заглядывал на их вечеринки. Я видел его на пирушке, где все угощения, не говоря о папиросах и гитаре, были оплачены заложенным микроскопом. Видел его пьющим за здоровье микроскопа, подателя всех яств, украшающих стол, — его, великого Тенара, с доходом в пятнадцать-двадцать тысяч фунтов и с репутацией столь же солидной, как четыре массивных тома, подписанных его именем.

— Дютиль, — сказал Тенар, — я, нашел, достал человека для нашего приятеля Берселиуса.

Он с усмешкой показал на Адамса, и доктор Дютиль, повернувшись в кресле, заново осмотрел колосса из Штатов. Большого, топорного, с лицом, вылитым из стали, — Адамса, рядом с которым Тенар казался сморщенной обезьяной, а Дютиль — большим бородатым младенцем.

— Хорош, — заметил Дютиль.

— Лучше, чем Бошарди, — сказал Тенар.

— Гораздо, — подтвердил Дютиль.

— А кто такой Бошарди? — спросил Адамс, забавляясь тем, как его разбирают по статьям.

— Бошарди? — сказал Дютиль. — Да последний человек, которого убил Берселиус.

— Тише, — заметил Тенар; затем, обращаясь к Адамсу: — Берселиус, безусловно, честный человек. В эти охотничьи экспедиции он неизменно берет с собой врача; хотя он и не такой человек, чтобы бояться смерти, но ему круто приходилось без медицинской помощи, поэтому он и берет врача. Платит он хорошо, и в денежном отношении можно вполне на него положиться. В этом смысле дело надежное. Но есть и другая сторона — характер Берселиуса. Компаньону капитана Берселиуса требуется быть крупным и сильным духом и телом, иначе он был бы раздавлен капитаном Берселиусом. Да, он ужасный человек, в некотором роде — un homme affreux — человек тигрового типа; притом он едет в страну больших павианов, где царит свобода действий, любезная его душе…

— Попросту говоря, — вставил Адамс, — он негодяй, этот капитан Берселиус?

— О, нет, — возразил Тенар, — нимало. Потише, Дютиль, вы не знаете его так, как я. Я изучил его: это первобытный человек…

— Апаш, — прервал Дютиль. — Полноте, дорогой учитель, признайтесь, что в ту минуту, когда вы узнали, что Берселиус задумал новую экспедицию, вы решили выдвинуть на фронт иностранца. «Довольно французских докторов, если только возможно» — сказали вы. Разве это неправда?

Тенар усмехнулся усмешкой циничного признания, одновременно застегивая пальто и готовясь уйти.

— Да, в том, что вы говорите — есть доля правды, Дютиль. Как бы то ни было, предложение основательное в финансовом отношении. Да. Боюсь, что две тысячи франков окажутся роковым соблазном, и если мистер Адамс откажется, то согласится более слабый человек. Ну-с, мне пора.