Генри Стэкпул – Голубая лагуна [сборник] (страница 70)

— Вы близко знаете господин Тенара? — спросил капитан Берселиус, внезапно бросая разговор о Соединенных Штатах.

— О, нет, — сказал Адамс, — я посещал его клинику, но, кроме этого…

— Именно, — подтвердил тот. — Хорошо стреляете?

— Недурно, из винтовки.

— Приходилось иметь дело с крупным зверем?

— Я стрелял медведей.

— Вот некоторые из моих трофеев, — сказал капитан, вставая. Он остановился перед большой обезьяной, и с минуту смотрел на нее. — Я застрелил этого молодца около М’Бассая, на западном берегу, два года назад. Туземцы села, в котором мы остановились, сказали, что на дереве, поблизости, живет большой самец гориллы… Они, очевидно, очень боялись, однако проводили меня к дереву. Он знал, что такое ружье; знал также, что такое человек. Он понял, что настал его смертный час, и с ревом спустился с дерева ко мне навстречу. Но когда он очутился на земле с дулом моего Манлихера в двух ярдах от его головы, вся его ярость исчезла. Он увидал смерть и, чтобы не видеть ее, закрыл лицо большими своими руками…

— А вы?

— Я всадил ему пулю в сердце. В этой комнате далеко еще не вся моя работа. В бильярдной и прихожей много моих трофеев; они для меня интересны тем, что каждый имеет свою историю. Эта тигровая шкура перед камином когда-то покрывала нечто весьма и весьма живое. Был это крупный зверь, с которым я повстречался на рисовом поле, в Ассаме. Я даже не успел вскинуть ружье, так быстро он ринулся на меня. Тут я очутился на спине, а он надо мной. Он несколько промахнулся — на мне не оказалось ни царапины. Я лежал и глядел на его усы — они торчали густой щетиной, и я принялся считать их. Страха у меня не было, так как в сущности я мог уже почитать себя мертвым. Этот джентльмен преподал мне следующий полезный урок: что мертвым быть столь же естественно, как быть живым. С тех пор я перестал бояться смерти. Но, что-то, по-видимому, отвлекло и спугнуло его, ибо он поднялся, тучей перемахнул через меня и чуть не улизнул, но моя пуля оказалась быстрее его. А теперь к делу: готовы ли вы поступить в мою экспедицию врачом?

— Видите ли, — сказал Адамс, — я хотел бы иметь время обдумать…

— Разумеется, — подхватил Берселиус, доставая часы. — Я даю вам пять минут для формы. Тенар уведомил меня сегодня утром, что вам известны все подробности относительно вознаграждения.

— Да, он сообщил мне их. Так как вы даете мне такой малый срок, чтобы решиться на ваше предложение, я полагаю, что насчет меня у вас уже сомнений нет?

— Вы правы, — сказал Берселиус. — Прошло две минуты. К чему тратить остальные три? Ведь вы уже решили ехать.

Адамс сел на минуту, и за эту минуту многое передумал.

Он никогда еще не встречал такого человека, как Берселиус. Никогда не встречал человека с такой подавляющей индивидуальностью. Берселиус привлекал и вместе с тем отталкивал его. Он чувствовал, что в этом человеке есть дурное, но чувствовал, что есть и доброе. Много зла и много добра. А за всем этим ему чуялась скрытая свирепость животного — свирепость тигра: холодная, беспощадная и совершенно отрешенная от рассудка жестокость, страсть первобытного человека, никогда не знавшего иного закона, кроме закона топора в руках сильнейшего. А между тем что-то в этом человеке ему нравилось. Он понял по тону Берселиуса, что если тотчас не согласится на его предложение, то дело проиграно безвозвратно. С молниеносной быстротой он рассчитал, что экспедиция даст ему достаточно денег, чтобы устроиться на скромных началах в Штатах. Он был беден, как Иов, жаден на приключения, как школьник, и располагал кратким мгновением для принятия решения.

— Сколько у вас будет людей? — вдруг спросил Адамс.

— Вы да я, и только, — ответил Берселиус, опуская часы в карман в знак того, что срок истек.

— Я поеду, — сказал Адамс, и ему показалось, что он произнес эти слова против воли.

Капитан Берселиус прошел к письменному столу, взял лист бумаги и писал тщательно обдумывая в продолжение пяти минут. Потом подал бумагу Адамсу.

— Вот, что вам потребуется. Я старый ветеран лесов, поэтому вы извините точность этих указаний. Для одежды обращайтесь куда хотите, но за ружьями идите к Шонару, так как лучше его не найдете. Все счета направляйте к моему секретарю, господину Пеншону. Он уплатит по ним. Жалованье можете получать так, как вам будет удобнее. Если вас это устраивает, я сейчас дам вам чек на Лионский кредит, только назовите сумму.

— Благодарю вас, благодарю вас, — сказал Адамс. — У меня вполне достаточно денег для всего необходимого, и если вам все равно, я предпочел бы сам заплатить за свое обмундирование.

— Как вам угодно, — равнодушно отозвался Берселиус. — Но счет Шонара и счет за медикаменты и инструменты благоволите направить к господину Пеншону, они составляют принадлежность экспедиции. А теперь, — взглянув на часы, — не доставите ли вы мне удовольствие остаться к dejeuner?

Адамс поклонился.

— Сегодня вечером я извещу вас о точной дате отъезда, — сказал капитан Берселиус, выходя с гостем из комнаты. — Это будет не позже чем через две недели. Моя яхта стоит в Марселе и доставит нас в Матади, которая будет нашей базой. Так будет быстрее и намного комфортабельнее, чем на почтовых пароходах.

Они прошли через прихожую. Капитан Берселиус распахнул дверь, сделав знак Адамсу войти, и тот очутился в комнате, представляющей собой нечто среднее между столовой и будуаром. В камине ярко горели дрова, а по сторонам его сидели две женщины: девушка лет восемнадцати и дама лет тридцати пяти.

Старшая из них, мадам Берселиус, — кровная парижанка, бледная и полная, хотя пропорционально сложенная, с миндалевидными глазами и изогнутыми в форме купидонова лука губами, с лицом, скорее энергичным по складу, но испорченным выражением туповатой лени, — представляла собой особый тип, тип женщины-пуделя, женщины-паразита. С заносчивыми замашками знатной японки, она всюду показывается в высших слоях общества, представляя собой пятно на человечестве: в зоологическом саду в Мадриде, где испанские гранды развлекаются по воскресеньям в обществе животных; в Лонгшане, в Роттен Роу, в Вашингтон-сквере, в Unter den Linden, всюду, где только имеются деньги, вы можете ее встретить, всюду она процветает, как ядовитый гриб.

Против госпожи Берселиус сидела дочь ее, Максина.

После первого взгляда на обеих женщин, Адамс видел только Максину.

У Максины были золотисто-каштановые волосы, причесанные а ля Клео де Мерод, серые глаза и губы цвета граната. В ней подтверждался афоризм Гете, будто высшая красота недостижима без некоторого изъяна в пропорциональности. «У нее рот чересчур велик», — говорили женщины и, ничего не понимая в философии искусства, нападали на дефект, составляющий главную прелесть Максины.

Берселиус едва успел представить Адамса жене и дочери, когда слуга в синей с золотом ливрее распахнул дверь и доложил, что dejeuner подан.

Адамс едва заметил комнату, в которую они вошли: в ней царил тот водянисто-зеленый тон, который вызывает у нас представление о ранней весне, крике кукушки и речном эхо над пенистой волной, где клонятся ивы.

Шпалеры на стенах гармонировали с общим настроением комнаты. Извлеченные из старого провансальского замка и почти такие же древние, как история Николетты, они изображали дам, играющих на флейтах пастушков, резвящихся ягнят, нарциссы, распускающиеся на весеннем ветерке, под серым небом, изрезанным голубыми полосами. Адамс едва видел и комнату, и шпалеры, и подаваемые ему кушанья; он был всецело поглощен двумя предметами — Максиной и капитаном Берселиусом.

Присутствие Берселиуса явно бросало на женщин тень стеснения и молчания. Видно было так же, что слуги боятся его, как огня; и хотя он болтал непринужденно и почти отеческим тоном, жена и дочь его напоминали детей, когда они сконфужены и стараются держать себя в узде. В особенности это было заметно по мадам Берселиус. Красивое, ленивое, заносчивое лицо ее становилось более чем смиренным, когда она обращала его к человеку, бывшему, очевидно, в буквальном смысле слова, ее господином и повелителем. Максина, хотя и подавленная его присутствием, выглядела несколько иначе; она казалась рассеянной и, видимо, совершенно не сознавала, какую представляет прекрасную картину на фоне старомодного изображения весны.

Временами ее глаза встречались с глазами американца. Они едва перемолвились словом за все время завтрака, но глаза их встречались так же часто, как если бы они разговаривали. Дело в том, что Адамс был для нее новым типом человека, и потому — интересным.

Как непохож был этот сын Анака, со спокойным мощным лицом, на завитых и надушенных денди с Chaussee d’Antin, на капитанов с маленькими усиками, на завсегдатаев балетного фойе, на высушенных папиросами мумий Большого клуба! Это было — как если бы человек, видевший в жизни одни только холмы, внезапно увидел высокую гору.

Так же и Максина была новым типом женщины для Адамса. Ни разу еще на его пути не попадалось существо, столь редкостное и прекрасное, как этот законченный цветок парижской теплицы. Она представлялась ему едва распустившейся розой, столь же мало сознающей свою красоту и свежесть, как присутствие капель росы на ее лепестках, и говорящей миру голосом своего собственного очарования: «Смотрите на меня!»