Генри Стэкпул – Голубая лагуна [сборник] (страница 102)

Под влиянием овладевшей им фантазии, Адамс погрузился в раздумье, из которого его вывел звук шагов. В комнату вошла Максина.

Они очень редко виделись со времени его возвращения. Действительно, Адамс с намерением избегал ее, поскольку это возможно, когда живешь в одном доме.

Мужская гордость предостерегала его против женщины, во-первых, богатой, во-вторых, имевшей отцом человека, от которого он получал жалованье.

Максина ничего не знала о мужской гордости, она знала только, что он избегает ее.

Молодая девушка была вся в белом, с единственной ниткой жемчуга на шее. Она только что возвратилась с какого-то вечера, и Адамс заметил, что она затворила за собой дверь.

— Доктор Адамс, — начала она, — простите, что беспокою вас в такое позднее время. Давно уже мне хочется поговорить с вами об отце. Я все откладывала, но чувствую, что должна наконец говорить: что с ним случилось?

Она села в кресло, и Адамс остановился перед ней спиной к камину, заложив руки за спину.

Большой человек ответил не сразу. Он стоял неподвижно, как изваяние, глядя на нее серьезным и вдумчивым взглядом, как смотрит врач на пациента, болезнь которого не вполне ясна для него.

Затем он заговорил:

— Вы усматриваете перемену в вашем отце?

— Нет, — сказала Максина, — это больше, чем перемена. Он стал совсем другим, это другой человек.

— Во время охоты, — сказал Адамс, — с капитаном Берселиусом произошел несчастный случай. В попытке спасти одного из слуг, он был настигнут слоном, который отшвырнул его на большое расстояние; при этом он сильно зашиб голову, и, когда пришел в сознание, память его совершенно пропала. Мало-помалу она возвратилась.

Он приостановился, так как было невозможно упоминать обо всех подробностях, затем продолжал:

— Я сам замечал, по мере восстановления памяти, что он не тот, кем был раньше; к тому времени, как память его вполне возвратилась, это стало очевидным. Он сделался, как вы говорите, другим человеком — тем, кем вы его видите теперь.

— Неужели частичное повреждение головы может настолько изменить человека?

— Да, повреждение головы может всецело изменить его.

Максина вздохнула. Она никогда не видела темных сторон своего отца; любви к нему, в настоящем смысле этого слова, у нее не было, но она уважала его и гордилась его силой и влиятельностью.

Тот, кто возвратился из Африки, представлялся ей низшим существом, тенью того человека, которого она знала прежде.

— И это случилось с ним в то время, как он пытался спасти жизнь слуге?

— Да, — сказал Адамс, — будь вы там, вы назвали бы этот поступок высоким именем подвига.

Он рассказал ей подробности, как уже рассказывал их Шонару, но с дополнениями.

— Сам я был парализован, я только мог вцепиться в дерево и смотреть. Яростный натиск этой тучи животных был, как вихрь, — ни с чем иным не могу его сравнить, — как вихрь, лишающий вас всяких способностей, кроме зрения.

Теперь я могу представить себе конец света, когда солнце превратится в тьму, а луна в кровь. Это было ничем не лучше! Он же сохранил все свое хладнокровие и мужество, у него хватило времени вспомнить о человеке, который валялся тут пьяный от конопли, и нашлось достаточно мужества, чтобы попытаться спасти его. Он дорожил этим человеком, так как тот был великий охотник, хотя и безнадежный дикарь, без души и сердца.

Адамс остановился. В Максине Берселиус было нечто, отличавшее ее от заурядных женщин, нечто, быть может, унаследованное от отца, как знать? — Но во врожденной мягкости голоса и выражения, во всей ее прелести и женственности, сквозил какой-то внутренний свет. Подобно сиянию заключенной в опал лампады, эта умственная ясность Максины прихотливо пронизывала дымку ее красоты, то затуманиваясь, то снова выступая наружу. То было отражение того света, который люди зовут оригинальностью. Максина видела окружающий мир при свете собственного своего светоча. Адамс, хотя и перевидал гораздо больше видов, чем она, однако смотрел на них при свете чужих светильников.

Дом Заложников в Янджали сказал бы Максине несравненно больше, нежели сказал он Адамсу. На лице Меуса она прочла бы повесть, которой он и не подозревал; в жителях Прудов Безмолвия она усмотрела бы целый народ в цепях, тогда как он, со своими благоприобретенными понятиями о неграх и труде, видел в них всего лишь горсть непокорных туземцев. Понадобились черепа и кости, чтобы открыть ему глаза на окружающую его скорбь; один вид этих людей сказал бы Максине об их слезах.

Это инстинктивное проникновение в суть вещей научило ее читать в сердцах людей. Адамс заинтересовал ее с первого взгляда, потому что прочесть его было нелегко. Она никогда еще не встречала подобного человека, он принадлежал к особой породе. Женское начало в ней сильно тяготело к мужскому в нем, они были физически сродни друг другу. Она успела признаться ему в том, на сотни ладов и без слов, прежде еще, чем они расстались в Марселе, но дух его еще не взывал к ее духу. Она его не знала и, пока не приобрела этого знания, не могла полюбить его.

Пока он стоял так спиной к камину, высказавшись о нравственном содержании заппо-запа, мысль его перенеслась единым взмахом крыла за тридевять земель, к месту кочевья под большим деревом. Там, вдали, дерево и пруды продолжали по-прежнему стоять под звездами, как стояли при нем. Дальше, к востоку, взорвавшееся слоновое ружье лежало на том же месте, где его уронили; кости жирафы, дочиста обглоданные и белые, валялись точь-в-точь там, где поразил их выстрел; а кости человека, державшего ружье, остались там, где их бросили леопарды.

Адамс ничего не знал об этом треугольнике, начертанном смертью; для него заппо-зап еще жил и творил зло. Под влиянием этой мысли он продолжал:

— Людоед, существо, более отвратительное, чем тигр, — вот ради кого ваш отец рисковал жизнью.

— Людоед? — повторила Максина, вздрогнув и широко раскрыв глаза.

— Да, правительственный солдат, назначенный нам в проводники.

— Солдат, но какое же правительство берет в солдаты людоедов?

— О, — сказал Адамс, — их зовут солдатами, но это не более как пустой звук. Надсмотрщики над невольниками — вот что они на самом деле, но то правительство, которому они служат, не употребляет слово «невольники», — о, нет, это всех бы оскорбило — мерзавцы!..

Глаза его сверкнули, он запрокинул голову, и лицо его было в это мгновение сурово, как лицо Фемиды. С минуту он помолчал, как бы меряясь с невидимым врагом, затем, подавляя гнев, продолжал.

— Я теряю самообладание, когда вспоминаю о том, что видел, — столько страданий, какая беспросветная нищета! С самого же начала я увидел достаточно, чтобы у меня могли открыться глаза; но я только тогда проник в суть вещей, когда воочию увидел кости убитых, кости тех людей, которых видел живыми за несколько лишь недель до того и которые предстали мне в виде голых скелетов; ребенок, с которым я говорил и играл…

Он отвернулся и облокотился на камин, спиной к Максине, — целые тома не выразили бы того, что выразили это внезапное молчание и эта поза.

Она едва смела дышать, дожидаясь, чтобы он снова повернулся к ней. Лицо его было спокойно, но носило следы побежденного волнения. В глазах Максины стояли слезы.

— Напрасно я сказал вам об этом, — промолвил он. — Зачем было терзать вас тем, чем терзаюсь сам?

Максина ответила не сразу. Она следила глазами за неясным узором ковра у ее ног, и падающий сверху свет превращал в сияние красновато-золотистые волосы, бывшие главной ее красотой.

Затем она медленно проговорила:

— Я не жалею о том. Раз такие вещи существуют, надо же знать о них. Почему бы мне отворачиваться от страданий? Я никогда этого не делала и много видела страданий в Париже, так как вращалась среди несчастных, поскольку это возможно для девушки; но то, что вы говорите, превосходит все, о чем я когда-либо слышала, читала и даже помышляла. Расскажите еще, подавайте мне факты; ибо, откровенно говоря, хоть я и верю вам, но не могу еще реально представить себе все это и поверить рассудком. Я, как Фома неверующий, — мне надо вложить персты в раны.

— Хватит ли у вас мужества, чтобы смотреть на вещественные доказательства?

— Да, хватит его у меня на то, чтобы смотреть на чужие страдания, если и не на свои собственные…

Адамс вышел из комнаты и минуту спустя возвратился со свертком. Из него он достал череп, который ему удалось доставить в цивилизованный мир, невзирая на все превратности.

Глаза Максины расширились при виде этого предмета, но она не побледнела и спокойно рассматривала череп, в то время как Адамс поворачивал его и показывал ей следы ножа на кости у foramen magnum.

Она протянула палец, прикоснулась к ним и проговорила: «Верю!»

Адамс положил череп на стол; было что-то необычное в этом маленьком, свирепом, отталкивающем черепе. Глядя на него, никто бы не представил себе живой рожицы, осклабленного до ушей рта и живых глазенок того, кому он принадлежал. Одно только в нем печально отзывалось в сердце — его размеры.

— Это череп ребенка, — сказала Максина.

— Да, того ребенка, о котором я вам говорил, — все, что осталось от него.

Он готовился опять завернуть череп, но девушка остановила его.

— Пусть лежит тут, пока вы рассказываете, так все будет для меня реальнее. Я не боюсь его — бедный, бедный крошка! Расскажите мне все, что знаете, расскажите мне худшее. Пожалуйста, пусть я буду для вас не барышней, а просто слушателем.