Генри Стэкпул – Голубая лагуна [сборник] (страница 104)

— То, что вы мне рассказываете, ужасно, — сказал он, — но что же мы можем сделать?

— Я полагаю, что вы можете мне помочь, — заметил Адамс.

— Я? Охотно, все, что только могу. Для меня вполне очевидно, что если вы желаете заручиться успехом, вам необходимо основать общество.

— Общество?

— Разумеется. В общественных вопросах ничего не достигнешь без кооперации. Вам следует основать общество; можете воспользоваться моим именем. Я даже разрешаю вам включить меня в списки членов комитета. Кроме того, я внесу свой взнос.

Надо сказать, что имя Пюжена заключалось в комитетских списках полдюжины благотворительных учреждений. Секретарь его записывал все это в особую книгу; но сам Пюжен, поглощенный своими трудами, представлявшими для него цель жизни, позабыл даже имена этих учреждений. Так будет и теперь.

— Благодарю вас, — сказал посетитель.

Пюжен соглашался дать свое имя и деньги, но пера своего не хотел дать, просто потому, что не мог. Для каждого литератора бывают мертвые темы, и эта тема была мертвой для Пюжена, и столь же мало вдохновительной, как холодная баранина.

— Очень благодарен, — повторил Адамс и стал прощаться. Его неотесанный ум уловил, однако, позицию Пюжена с поразительной проницаемостью.

— Одну минутку, — воскликнул маленький человек, когда его посетитель был уже на пороге, — одну минутку! Как это я раньше не подумал? Вы могли бы побывать у Ферминара.

Он подбежал к письменному столу и нацарапал на визитной карточке адрес Ферминара, попутно объясняя, что Ферминар социалистический депутат из *** в Провансе, ужасный человек, если только задеть его за живое: достаточно одного лишь слова «несправедливость», чтобы вызвать этого льва из его логовища.

— Скажите ему, что так вам сказал Пюжен, — восклицал он, провожая его на лестницу и отечески похлопывая его по плечу. — Живет он на улице Обер, № 14, это имеется на карточке, и передайте мое почтение мадемуазель… словом, той прелестной девушке, симпатия которой к моим скромным трудам оказала мне честь вашего посещения.

«Славный человек», — подумал Адамс, направляясь дальше. Он застал Ферминара дома, в квартире, благоухающей чесноком и югом. Ферминар, высокий чернобородый малый, со сверкающим взглядом, уроженец Ронской долины, ринувшийся в политику, как мина в морскую пучину, радушно приветствовал Адамса по прочтению карточки Пюжена, предложил ему папирос и затворил в честь гостя окно.

Он взвинтил себя до пылкого негодования, слушая рассказ Адамса. Говоря откровенно, он все это знал давно, но был чересчур вежлив, чтобы умалять значение его данных; кроме того, это давало ему возможность декламировать.

Адамс слушал в восторге, что ему удалось пробудить такой трубный глас; Ферминар громил виновных с таким же жаром, как если бы обращался к палате и как бы знал Африку с самого детства. Провансальское воображение рисовало тропическую страну и несчастных ее чернокожих обитателей в самых кричащих красках и провансальское красноречие лилось потоком, живописуя их горести и невзгоды. Судя по его пылу, можно было бы подумать, что не Адамс возвратился из Конго, а он сам.

Но, по мере того как собеседник слушал, упиваясь его речами, он с тревогой начал замечать, что тема последних меняется. Сейчас только он весь кипел негодованием, говоря об Африке, но вот прошла минута, и он словно позабыл уже о ней. Подобно тому, как ребенок роняет из рук игрушечный зверинец, и слоны и зебры рассыпаются по полу, в то время как он тянется за новой игрушкой, так же и Ферминар выронил Африку, ухватился за социализм и замахал им, как трещоткой; и социализм, в свою очередь, отправился по следам Африки, когда ему, наконец, подвернулась любимая его игрушка — собственная особа. Постепенное угасание его красноречия соответственно сюжету представлялось умственной пародией на тех свинок, которых уличные разносчики надувают и выстраивают в ряд на доске, и которые сперва кричат во весь голос, а потом, по мере того как свинка съеживается, утихают и замирают в слабом жужжании.

В действительности Ферминар был не что иное, как большое дитя с добрым сердцем, провансальским воображением, ораторским талантом pi способностью схватывать малое и придавать ему видимость великого, и все это с достаточно смутным представлением об относительном значении мухи и слона. Шумиха первого разряда, но не способная ни на какое серьезное дело. Лозунгом его было: «Шуми!» — и он жил согласно своему лозунгу.

Только тогда, когда пытаешься завербовать людей для великого и святого дела, получаешь точное понятие о слабости и недостатке святости человека вообще, включая себя самого. Адамс убедился в этом в течение двух недель, последовавших за его знакомством с Пюженом. Все мыслящие головы центра цивилизации так были заняты мыслями о собственной своей фабрикации, что было невозможно приковать их внимание больше чем на минуту; начиная с драматурга Востока и кончая анархистом Бастишем, каждое отдельное лицо усердно возилось с личным своим коньком, и даже череп Папити был бессилен отвлечь его.

Отчаявшись в скором успехе во Франции, Адамс решил временно отложить о том попечение, пока не побывает в Англии, куда намеревался поехать, как только позволит здоровье Берселиуса.

Однажды, недели через две после того как он был у Пюжона, Адамс, возвращаясь домой, встретил Максину в передней. По ее лицу он тотчас же увидел, что что-то случилось.

У Берселиуса внезапно начались острые боли в правой стороне головы и почти немедленно вслед за тем появились подергивания и онемения в левой руке. Пригласили Тенара, который определил давление на мозг или по крайней мере раздражение от вогнутой при ушибе кости.

Он высказался за операцию и поехал распорядиться относительно сиделок и ассистентов.

— Он хочет сделать операцию сегодня же вечером, — сказала Максина.

— А мадам Берселиус?

— Я послала ей телеграмму.

XL. ВОЗВРАЩЕНИЕ КАПИТАНА БЕРСЕЛИУСА

В продолжение последних двух недель Берселиус чувствовал себя с каждым днем все хуже и хуже, но скрывал это от всех.

Сульфональ, триональ, морфий — ничто не могло разогнать его сновидений. Как бы крепко он ни уснул, чья-то таинственная рука приподнимала уголок черного полога и показывала ему видение или отрывок такового.

Пока он спал, в этих видениях не было ничего устрашающего; в них он просто-напросто был старым храбрым Берселиусом, которого ничем не напугать; но по пробуждению в них оказывалось много такого, что могло устрашить его.

Многие из этих грез были вполне невинны и несколько бестолковы, как это иногда бывает, но даже и тогда они терзали его наяву, ибо в каждой черточке, в каждом напоминании о них он узнавал свою прежнюю индивидуальность.

По прошествии нескольких дней ум его, некогда столь строгий и логический, начал утрачивать свою строгость и логику и выступать ходатаем его сердца, громко крича о несправедливости воздвигнутого против него гонения.

За что подобное гонение? Теперь он больше не упрекал себя за прошлое: все потонуло в сознании несправедливости. Каждый истекший день дальше отодвигал это прошлое и усиливал чувство оторванности от того человека и его деяний; а между тем каждую ночь чья-то рука, подобно руке неумолимого шахматного игрока, снова расставляла все по местам.

И вот внезапно наступила резкая реакция. Им овладело желание снова сделаться самим собой. Ибо он понял — единственно только таким путем он может обрести покой души.

Тенар застал пациента в постели. Сознание его было ясно, но в зрачках замечалось несоответствие, и левая рука онемела. Врач вполне приготовился застать перемену в лице и обращении Берселиуса, ибо Максина вкратце рассказала о несчастном случае и утрате памяти; усевшись у изголовья больного, он только что хотел задать ему несколько вопросов, когда тот предупредил его.

Берселиус кое-что смыслил в медицине. Он догадывался, в чем дело, и дал краткий отчет в происшествии и его последствиях.

— Это также является следствием повреждения, неправда ли? — добавил он, указывая на левую руку.

— Боюсь, что да, — сказал Тенар. Он знал своего пациента и понимал, что с ним надо говорить начистоту.

— Давление?

— Можно так предполагать.

— О, не бойтесь говорить откровенно. Я не боюсь худшего. Может ли операция устранить давление?

— Если, как полагаю, внутренняя пластинка черепа нажимает на мозг, операция это сделает.

— А теперь, — продолжал Берселиус, — я хочу, чтобы вы внимательно меня выслушали. С того самого происшествия или по крайней мере с тех пор как возродилась моя память, я чувствую, что стал другим человеком. Единственно лишь во сне я снова становлюсь самим собой, — вы понимаете меня? У меня совершенно другие взгляды и намерения; отношение мое к вещам иное, чем было; прошлое мое — до ранения — отрезано, как ножом, от настоящего, я хочу сказать, когда я бодрствую; когда же я сплю, то снова становлюсь прежним человеком. Не странно ли это?

— Нет, — сказал Тенар, — каждый человек состоит из двух людей. Нам известно множество случаев, когда, вследствие повреждения мозга или другой причины, индивидуальность человека меняется; одна из сторон его натуры исчезает. Тем не менее в вашем случае имеется одна странная особенность, именно то, что подавленная личность так ярко пробуждается во время сна; но раз дело идет о вас, оно, пожалуй, и не так странно.