Генри Олди – Черная поземка (страница 21)
Мне с ним не справиться.
Что есть ног я рванул к выходу. Ступеньки. Висит на одной петле дверь подъезда. Пустырь. Битый кирпич под ногами. До машины метров сто. Семьдесят. Пятьдесят. Тридцать. Десять…
Рывком распахнул дверцу, уже готовясь прыгнуть за руль. Обернулся. Зев подъезда был темен и пуст. Никто за мной не гнался.
Я перевел дух.
Вернул ремень на место, застегнул пряжку. Руки мелко дрожали. Эх, был бы у меня пистолет! Летом, когда я пришел в себя возле дома, разрушенного ракетой, пистолета при мне не оказалось. Форма, мобильник, кошелек с деньгами, всякая мелочевка в карманах, не говоря уже о машине — всё, кроме пистолета. До сих пор думал — ну и хрен с ним…
Кто ж мог знать, как оно обернется?
Порезы ощутимо саднили. Тот, что на предплечье, разболелся всерьез. Я осторожно пощупал разрез на рукаве. Под пальцами — влажное, липкое. Кровь?
Из меня идет кровь?!
Черная поземка. Это все ты, зараза. Не знаю, что ты сделала, как этого добилась. Вы что, вдвоем накачивали Вадюху — близнец-жилец своим присутствием, ты своим дымом? Нет, это не твой дым, это перхоть в тебе горит… Нет, не складывается.
А мне оно надо? Я что, Шерлок Холмс?!
Ох, болит-то как…
— Мусор продажный! Олигархам лижешь, да?
Он бежал ко мне от подъезда.
— Машина, да? Ездишь, где хочешь, да?!
В руках Вадюха держал две бутылки с «коктейлем Молотова».
— За Севкой пришел, паскуда? Гори-гори ясно!
Промасленные тряпки уже занялись и быстро разгораются на ветру.
Падаю на сиденье. Захлопываю дверцу, теряя драгоценные мгновения. Зажигание! Я и машина — единое целое. Если бутылка с горючкой угодит в автомобиль — сгорим вместе, выбраться не успею. Мы буквально прыгаем вперед с места — и в зеркале заднего обзора взлетает в воздух бутылка, увенчанная факелом.
Звон бьющегося стекла.
Вспышка — совсем близко. Метр-полтора, и всё.
Давлю на газ, выворачиваю руль. Разбитая асфальтовая однорядка ведет к жилым домам. Уютно светятся желтые окна. Там люди, нормальная жизнь, ну почти нормальная…
Люди!
В зеркальце я вижу Вадюху. Он бежит за мной, занеся для броска вторую бутылку, бежит и не отстает. Я что, сам приведу его к живым людям? В кого попадет второй «коктейль»?!
И свернуть некуда.
В глаза бьет синий сполох. Рявкает, взвывает сирена. Патруль? Есть все-таки Бог на свете! Проношусь впритирку к машине с полицейской мигалкой, торможу. Меня бывшие сослуживцы не видят, зато они прекрасно видят Вадюху с горящей бутылкой.
— Стоять! Ни с места!
— Брось бутылку!
— Руки за голову!
И тут у Вадюхи «кончается завод». Ноги бомжа подгибаются, по инерции он делает еще два-три шага — и бросает бутылку. Бутылка разбивается об асфальт, не долетев до патрульного автомобиля.
— Полиция!
— На колени! Руки за голову!
Голос. Я знаю этот голос.
В свете пламени, полыхающего на асфальте, силуэты полицейских выглядят угловатыми, плоскими, будто вырезанными из черной бумаги. Женщина на миг оборачивается, словно почувствовала что-то, и последние сомнения улетают прочь.
— Потехина, — жалко бормочу я. — Потехина, ты живая? Лидка, я же тебя похоронил; я очнулся, а тебя нет… Я думал, ты ушла, ну совсем ушла, а ты вон как! Потехина, зараза, живи сто лет…
Стыдно. Радостно. Горько.
Завидно.
В сравнении с этим «коктейль Молотова» — баночка с детским питанием.
Я что, пла̀чу? Ну и ладно.
Потехина с новым напарником обходят пятно горящего бензина с двух сторон. Я вылезаю из машины, тоже обхожу огонь, чтобы лучше видеть. Вадюха шатается, как пьяный, руки безвольно опущены.
— На колени! Руки за голову!
Никакой реакции. Стоит, шатается. Взгляд пустой.
Напарник Потехиной достает наручники. В тот момент, когда полицейские берут Вадюху за локти, бомж обмякает и оседает на асфальт. Удержать его полицейские не успевают.
— Эй, не дури! А ну встал, быстро!
Вадюха лежит без движения. Потехина приседает рядом с ним.
— Ты поосторожней! – напарник, совсем молодой парнишка, тянется к кобуре с пистолетом. — Он же псих! Вдруг придуривается?
Потехина щупает пульс на Вадюхиной шее:
— Он мертв.
— Что?!
— Умер, говорю.
— Уверена?
— Сам проверь.
— Вот же ж блин! Только жмура нам не хватало!
— Вызывай дежурного. Пусть «скорую» подгонят.
— Блин, блин, блин…
Напарник сыплет блинами, как заведенный, щелкая переключателем рации. Не удивлюсь, если это его первый выезд.
— Не дергайся! — руководит Потехина. — Он сам помер, мы ни при чем. Экспертиза покажет. Наши камеры все засняли. Думаю, это Поджигатель.
— Круто!
Настроение напарника переменчиво, как погода в марте:
— Так нам это… Поощрение положено? Премия?
— Звание и орден. Хорош мечтать! — рявкает на дурака Потехина. — Вызывай дежурного, не стой столбом!
В рации громко шуршит. Дежурный отзывается со второй попытки.
— Бомжи? Бомжи — это ко мне, — приговаривал дядя Миша всю дорогу. — Я к ним подход знаю. Мы с ними не разлей вода! Оформим в лучшем виде, ты не сомневайся. Уйдет как миленький.
— Я и не сомневаюсь.
Ответил, только чтобы дать понять: я его слушаю.
Наташа залатала мою форму, а Эсфирь Лазаревна — меня. «Я, конечно, не хирург, но общую врачебную еще помню. За полостную операцию не взялась бы, но вам, Роман, к счастью, и не нужно. Давайте вашу руку…» Ни о чем не спросила, Наташа с дядей Мишей тоже молчали, смотрели круглыми глазами. Все разговоры, надо понимать, — потом.