Генри Миллер – Этот прекрасный мир (страница 35)

Они говорят, что выступают против нынешнего порядка, но подвергалась ли их жизнь опасности из-за совершения ими того или иного поступка… как у Вийона, Рабле, де Сада, Вольтера, упоминая лишь немногих? Почему им позволяют разглагольствовать, не опасаясь ареста? Да потому что власти знают об их безобидности, а они безобидны, потому что лишены смелости, и, не имея смелости, не могут убедить никого, к кому бы со своими призывами ни обращались. У них отсутствует дар общения, или «коммуникации». Иисус умел говорить с людьми, умел говорить с ними и будда Гаутама, и Магомет, и Святой Франциск, и еще масса учителей помельче. Эти люди ничего в себе не таили. Просто каждый из них, независимо от обстоятельств, поступал согласно тому, во что он верил. Каждому из них предстояло сделать откровение, и он делал его. Тогдашнее общество не больше благоприятствовало распространению идей, чем сегодняшнее по отношению к доктрине сюрреализма. Поль Элюар как-то утверждал: «Разум может торжествовать даже в самых гибельных для него обстоятельствах. Ни один вызов не обречен заранее». Поль Элюар доказывает эту истину своей поэзией. Но существует еще кое-что, кроме разума, и это кое-что – все бытие человека, которое он выражает в действии. Беда в несоответствии между велениями разума и действием. Крайнее может проявляться лишь в поведении. Пример движет миром более, чем доктрина. Великие учителя – это поэты действия, и нет разницы, действуют они во имя добра или во имя зла. Есть одна вещь, которую сюрреалисты не устают подчеркивать, и это необходимость поэтичности самой жизни. Что бы там кто-нибудь ни говорил, поэзия по своей сути в общении – она от природы чудесного, а человек единственное существо на земле, воспринимающее чудесное. Это доказывают его религии, искусство, история. Все ценное, что было достигнуто человечеством, было достигнуто, несмотря на разум, логику, честь, законы и прочие отличительные признаки человечества. Человека захватывает чудесное и только чудесное. Именно оно превращает его в легковерного дурака, в идиота, преступника, мученика, святого, героя, плотоядное существо. В моменты гениальности он безумен, но если он недостаточно безумен, то сходит с ума и тогда уже не способен отличить чудесное от нечудесного. Сюрреалисты – сходят с ума в последнюю очередь. Им слишком нужно чудесное, они слишком жаждут его. Когда Лотреамон в момент наивысшего просветления сказал: «Непонимаемого не существует», – он сказал нечто чудесное. Но право так говорить принадлежит только поэту. Невежество поэта – это не отрицательная его черта: это тигель, в котором происходит возмещение знания. В состоянии истинного и смиренного невежества все становится ясным, и знание потому избыточно. Знание – это отсеивание, сведение к категории, сравнение, анализ. Знание никогда не было сущностным для поэта. Поэт понимает, потому что он чувствует; он страстно стремится объять весь мир, но не разумом, а своим сердцем. Мир всегда плох для человека, который знает чрезмерно много; становясь невежественным, он воспринимает все более благодушно. Знание, в конечном итоге, все обращает в непонятое. Вы начинаете понимать только тогда, когда оставляете попытку узнать больше.

Сюрреалисты пытаются открыть магическую камеру человеческого бытия при помощи знания. Вот в чем их фатальная ошибка. Они смотрят назад, вместо того чтобы смотреть вперед. Дискредитирование мира реальности, как они полагают, это акт воли, а не судьбы. Истинная дискредитация происходит в молчании, скромно и в одиночестве. Люди объединяются вместе, чтобы провозгласить идеал или принцип, или чтобы учредить движение, или чтобы основать культ. Но если бы они истинно верили, каждый и все по отдельности, от всего сердца, им бы не понадобилось набирать численность движения, не потребовалось формулировать веру, принципы и все прочее. Страх выступить в одиночестве – это свидетельство того, что вера слаба. Человек счастливее в толпе, он чувствует себя в безопасности и верит в справедливость того, что делает. Однако толпы никогда не добивались ничего, кроме разрушения. Человек, который хочет организовать движение, требует помощи, чтобы свергнуть что-то или кого-то, чего он не может сделать один. Действительно творческий человек работает в одиночку и не просит помощи. Человек, действующий один, согласно своей вере, может достичь того, чего не в состоянии добиться даже тренированная армия. Поверить в собственные силы, в себя, по-видимому, самая трудная задача на свете. К сожалению, не существует ничего, абсолютно ничего более эффективного, чем вера в себя. Когда движение распадается, от него остается только память о человеке, который организовал движение, верил в то, что он говорил и что делал. Все остальные безымянны; их вклад ограничился только верой в идею. А этого всегда недостаточно.

Как раз в момент, когда я разделался с вышеприведенной проблемой, ко мне кто-то заходит и передает еще одну книгу, изданную Гербертом Ридом, с названием «Подразделение 1». Подразделение 1 – это название группы из одиннадцати английских художников, объединившихся вместе, чтобы помогать друг другу и защищать свои убеждения. «Подразделение 1, – говорит Пол Нэш, – выступает за истинно современные идеи, самое актуальное в сегодняшней живописи, скульптуре и архитектуре».

Мистер Рид, автор предисловия к книге, заявляет, что «современный художник по сути своей индивидуалист; его общее направление – не следовать никакому канону, никакому лозунгу, никаким наставлениям, но быть как можно более оригинальным, самим собой и выражать себя через искусство». Из утверждений мистера Рида следует, таким образом, что рассматриваемая им группа состоит не из современных художников и не из индивидуальностей, а просто из рядовых подражателей, людей без оригинального лица, объединившихся между собой для самозащиты… Со страниц книги в виде репродукций перед вами предстают привидения Бранкузи, Пикассо, Брака, де Кирико, Макса Эрнста и других. «Подразделение 1», как нас информируют, не является группой «новых» художников. Нет, это британские художники с уже устоявшейся репутацией. Хотя это равнозначно утверждению, что британского искусства не существует!

Самая разоблачительная черта лежащей передо мной маленькой книжицы – заявления самих художников, помещенные в ответ на предложенную им анкету. Меня озадачивает одна особенность британской ментальности. Вы задаете кому-нибудь определенный вопрос, а этот кто-нибудь начинает говорить о пробке в его ушах или о ливне в Уганде прошлым летом. Как правило, анкеты носят идиотский характер, и данная из общего правила не исключение. Тем не менее анкеты дают художникам возможность поговорить об искусстве, а не о яблочном соусе. Британские художники, подобно британским генералам, отличаются бестолковостью. Возможно, виною тому туманы, в которых работают. Возможно, так влияет на них английская кухня. Бог знает отчего, но факт остается фактом: все одиннадцать индивидуальностей книги выражаются как ученики средней школы. Очень трудно извлечь ясную идею из того, что они пытаются доказать, поскольку ни у кого из них в голове нет ни одной ясной мысли.

Возьмем, например, высказывание Джона Армстронга, живописца: «Выясняется, что моя живопись не способна сохранять равновесие, стоя на собственных ногах, и в еще меньшей степени подниматься на них, и что, возможно, живопись вообще непригодна к тому, чтобы чего-нибудь достичь, и что само искусство требует пинка сзади от религии или политики или тычка вверх от архитектуры».

Или следующее от Дугласа Купера, который отвечает за Эдварда Бурру: «Иеронимус Босх был моралистом, он пытался образовывать людей своего времени и не просто фантазировал, но придавал пластическую форму тому, что в его время считалось непререкаемыми истинами: таков же и Бурра. Они оба фантазеры, но в то время как Босх в течение всей своей жизни занимался образованием публики (потому что фламандское искусство пятнадцатого века имело литературный характер), Бурра, освобожденный „маршем прогресса“ от такой необходимости, полагался полностью на воображение, уносившее его в царство сюрреального». (Отметим тот факт, что оба имени начинаются с буквы Б, что как будто и устанавливает между ними связь. Почему Купер не упоминает в своей заметке очевидного учителя Бурры, то есть де Кирико, остается для меня загадкой.)

Или следующие глубокие мысли Эдварда Уэдсворта: «Мы меняемся с возрастом, но без изменений мы мертвы… Искусство эволюционирует вместе с человеческой расой… Художники этой страны вносят – время от времени – свой вклад в идеографию живописи Запада, и они будут продолжать это делать, если соединят свое мастерство с более универсальной точкой зрения на то, что хотят выразить».

Мне кажется, в этих высказываниях проявляется своего рода специально культивируемая придурковатость. Любого, удостоенного общения с британцами, это не удивляет. Как говорит мой друг Лоуренс Даррел: «Они перепутали внутреннюю борьбу с внешней. И затирают пудрой открытую язву». Собственно говоря, им даже не нужно заходить так далеко: достаточно притвориться, что язвы не существует. Причина, по которой в Британии не появилось ни одного художника, поэта или музыканта с громким именем, кроется в том, что со времен елизаветинской эпохи здесь все ходят с шорами на глазах. Они создают «нереальность», прямую противоположность «сюрреальности», как один из этих художников выразился. Вполне также возможно, что усилие, приложенное к созданию Шекспира, – по-видимому, главное достижение британского гения, – оказалось настолько чрезмерным, что на долю других художников, пришедших после него, не осталось ни крошки. И даже Шекспир, самый великий из всех, в общем-то особой оригинальностью не блистал.