Генри Каттнер – Ярость (страница 54)
После нее приходили и уходили другие девушки. Сэм снял маленькую квартирку, потом лучшую, в соседнем квартале. Затем он закончил одну чрезвычайно выгодную работу и оставил очередную девушку и квартиру ради элегантной многокомнатной квартиры в центре башни Монтана над главным путем. Он отыскал хорошенькую синеглазую певичку, чтобы делить с ней эти апартаменты.
К началу этого рассказа у него были три разные квартиры в разных башнях: одна исключительно дорогая, одна средняя, и одна — тщательно подобранная квартира в портовом районе в самом темном углу башни Вирджиния. Жители соответствовали этим квартирам. Сэм по-своему был эпикурейцем. Теперь он мог себе это позволить.
В дорогой квартире у него было три комнаты, куда никто не смел входить. В них находилась растущая библиотека и коллекция музыкальных записей, а также тщательно подобранный набор напитков и наркотиков. Об этом его коллеги по бизнесу не знали. Он приходил сюда под другим именем, и все принимали его за богатого коммерсанта из отдаленной башни. Сэм Рид наиболее приблизился к той жизни, которую Сэм Харкер вел бы по праву…
В первый день ежегодного карнавала, который проводился в последний год жизни Сэма Рида, он сидел за маленьким столиком и разговаривал о любви и деньгах с девушкой в розовом бархате. Было, вероятно, около полудня, потому что тусклый свет пробивался сквозь мелкое море и заполнял огромный купол башни. Но все часы во время трехдневного карнавала останавливались, чтобы никто никуда не спешил.
У того, кто не привык с детства к поворачивающемуся кафе, движение города вокруг Сэма вызывало бы болезненное ощущение. Вся комната под негромкую музыку медленно вращалась внутри прозрачной круговой стены. Столы тоже поворачивались вокруг своей оси вместе со стульями. За мягкими облаками волос девушки Сэм мог видеть всю башню, распростершуюся под ними и проходящую в торжественном наряде под их наблюдательным пунктом.
Облачко цветного душистого дыма проплыло мимо них длинной воздушной лентой. Сэм ощутил на лице крошечные капли благоухающей жидкости. Он отогнал туман нетерпеливым движением руки и посмотрел на девушку.
— Ну? — сказал он.
Девушка улыбнулась и склонилась к узкой двурогой лире, украшенной цветными лентами. У девушки были нежные голубые глаза, затененные такими густыми и длинными ресницами, что иногда они казались черными.
— У меня выступление через минуту, — сообщила она. — Я отвечу вам позже.
— Отвечай сейчас, — сказал Сэм не грубо, как он обычно разговаривал с женщинами, но кратко. Дорогая квартира в верхней части респектабельной башни пустовала, и Сэм считал, что девушка может стать там очередной жиличкой. И, возможно, постоянной. Что-то беспокоило его, когда он думал о Розите. Ему не нравилось то, что женщина может так глубоко затронуть его.
Розита улыбнулась ему. У нее был маленький мягкий рот и облако темных волос, коротко подстриженных и окружавших ее голову туманной дымкой. Иногда на ее лице мелькала неожиданная улыбка; в глазах же скрывался недюжинный интеллект; а пела она голосом, подобным розовому бархату ее платья. Ее голос приятной дрожью щекотал нервы.
Сэм побаивался ее. Но, будучи Сэмом Ридом, устремился именно в эту западню. Он привык встречать опасность лицом к лицу — так, что если невозможно изгнать из мыслей это бархатное создание, лучше попытаться пресытиться ею. И он собирался сделать это как можно скорее.
Розита задумчиво коснулась одной из струн лиры.
— Я слышала сегодня утром кое-что интересное. Джим Шеффилд больше нас не любит. Это правда, Сэм?
Сэм бесстрастно проговорил:
— Я задал вопрос.
— Я тоже.
— Хорошо. Это правда. Я оставляю вам в завещании годовой доход, если он доберется до меня первым. Это вас беспокоило?
Она вспыхнула и так дернула струну, что та исчезла в яростной вибрации.
— Я отшлепаю вас, Сэм Рид. Вы знаете, что я сама могу зарабатывать.
Он вздохнул. Она действительно могла — и это делало разговор особенно трудным.
Розита была популярной певицей. Если она придет к нему, то не из-за денег. И это тоже делало ее опасной для его душевного спокойствия.
Медленная музыка соответствовала медленным поворотам комнаты. Сейчас она прекратилась. И мелодичный удар прозвучал в воздухе, все цветные облака зашевелились. Розита встала, прижав к бедру узкую высокую лиру.
— Это меня, — сказала она. — Я подумаю, Сэм. Дайте мне несколько дней… Я могу для вас быть очень плоха.
— Я знаю, что вы будете плохи для меня. Идите пойте свою песню. Увидимся после карнавала, но не из-за ответа. Я знаю ответ. Вы придете.
Она рассмеялась и отошла от него, на ходу трогая струны и напевая. Сэм видел, как ей вслед оборачивались восхищенные лица.
Прежде чем ее песня закончилась, он встал и вышел из вращающейся комнаты, слыша за собой бархатистый голос, певший жалобу сказочной Женевьевы. Ни одной фальшивой ноты. Она блестяще преодолевала трудные бемоли, которые придавали старой песне ее минорную плаксивость.
«О Женевьева, милая Женевьева, дни проходят, дни уходят…», — плакала Розита, глядя на уходящего Сэма. Кончив петь, она быстро прошла в свою туалетную и набрала на коммутаторе номер Шеффилда.
— Слушай, Джим, — быстро заговорила она, когда на экране появилось его смуглое хмурое лицо. — Я только что разговаривала с Сэмом и…
Если б Сэм слышал это, то он вероятно, тут же убил бы ее. Но он, разумеется не слышал. В момент этого разговора он столкнулся со случайностью, которая стала поворотным пунктом в его жизни.
Этой случайностью была другая женщина в голубом. Прогуливаясь по движущемуся пути, она подняла руку и набросила угол своего тонкого, как паутинка, платья на голову, словно вуаль. Глаза Сэма уловили движение и цвет, и он остановился так внезапно, что люди, шедшие, с обеих сторон столкнулись с ним, и некоторые повернулись к нему с ворчанием, готовые затеять ссору. Но тут он увидел длинное лицо с гранитными челюстями, напряженными складками, шедшими от носа ко рту, и без всякой явной причины отвернулся, отказавшись от своей мысли.
Поскольку образ Розиты был по-прежнему ярок в его сознании, Сэм смотрел на женщину с меньшим энтузиазмом, чем сделал бы это несколькими днями раньше. Глубоко в его сознании ожило воспоминание, и он стоял неподвижно, глядя на незнакомку. Ветерок от движения пути шевелил «вуаль» вокруг ее лица, так что в ее глазах двигались тени — голубые тени от голубой вуали в густо затененных голубых глазах. Она была прекрасна.
Сэм отбросил назад облако розового карнавального дыма, поколебался, что для него было совсем неприсуще — затем решительным жестом подтянул свой пояс и пошел вперед широким шагом, по привычке ступая мягко и неслышно. Он не знал, почему лицо женщины, ее бархатистое голубое платье так обеспокоили его. Он забыл тот давно прошедший карнавал, на котором впервые увидел ее.
Во время карнавала не существует социальных барьеров — теоретически. Сэм подошел к ней по движущейся ленте и, не улыбаясь, посмотрел ей в лицо. Стоя на одном уровне с ним, она казалась выше. Это была очень стройная и элегантная женщина, с налетом грациозной усталости, которая культивировалась в башнях. Сэм не знал, соблюдала ли она моду, или эта усталость и грациозность были естественными для нее.
Голубое платье было туго натянуто на корсет из гибкого золота, который просвечивал сквозь прозрачную ткань. Волосы ее выглядели экстравагантным каскадом черно-сизых локонов, они окружали лицо и собирались широким золотым кольцом в корону на голове, спадая оттуда волной до самой талии.
Уши ее были пронзены с обдуманным варварством, и в каждой мочке висел золотой колокольчик. Это было проявлением общей моды на варварство. Следующий сезон мог увидеть золотое кольцо в носу — и эта женщина будет носить его с той же пренебрежительной элегантностью, с которой она теперь повернулась к Сэму Риду.
Он не обратил на это внимания, и сказал спокойным голосом, каким произносят приказы: «Можете пройти со мной», — и протянул руку в знак приглашения.
Она слегка отвела голову назад и посмотрела на него. Возможно, она улыбнулась. Определить это было трудно, так как у нее был элегантно изогнутый рот, который изображали на многих египетских портретах. Если она и улыбалась, то это была надменная улыбка. Тяжелый водопад локонов, казалось, еще больше оттягивал ее голову назад.
Несколько мгновений она стояла, глядя на него.
В Сэме, на первый взгляд, обычном приземистом, как все прочие представители низших классов, плебее, второй взгляд открывал для внимательного наблюдателя много кричащих противоречий. Он прожил уже около сорока лет со своим всепоглощающим гневом. Следы ярости были на его лице, и даже во время отдыха он выглядел, как человек, напряженно борющийся с чем-то. И это напряжение придавало особую выразительность чертам его лица, сглаживая их тяжесть.
Другое любопытное обстоятельство: он был совершенно лишен волос. Плешивость — довольно обычное явление, но человек, настолько лишенный волос, вообще не выглядел лысым. Его голый череп выглядел классическим по своему совершенству, и волосы смотрелись бы анахронизмом на этой совершенной форме. Большой вред был нанесен ребенку сорок лет назад, но из-за плаща счастья причинили его торопливо, небрежно, так что остались прекрасной формы уши, плотно прижатые к благородному черепу, отличные линии челюсти — наследие Харкеров — несмотря на все внесенные изменения.