Генри Каттнер – Ярость (страница 53)

Банда Шеффилда работала по найму. Первым заданием Сэма Рида — фамилию Харкер он считал принадлежащей наиболее влиятельной семье своей башни — было отправиться под воду вместе с одним наиболее опытным товарищем и собрать образцы синеватой водоросли, запрещенной в башне. Когда он вернулся через тайный ход, то удивился, увидев ждущего Слайдера. Тот держал наготове портативный излучатель. Маленькое помещение было герметически закупорено.

На Слайдере был защитный костюм. Голос его доносился через диафрагму.

— Стойте на месте, парни. Держи, — он бросил излучатель Сэму, — облучи этот пластиковый мешок. Он закрыт? Хорошо. Облучи его сверху. Так, а теперь медленно поворачивай.

— Подождите, — начал другой парень.

Слайдер фыркнул:

— Делай, что говорю, или я сломаю твою тощую шею. Поднимите руки. Поворачивайтесь медленно, пока я вас облучаю. Вот так…

Потом они втроем встретились с Джимом Шеффилдом. Джим был послушен, но сердит. Он попытался спорить со Слайдером.

Слайдер фыркнул и пригладил свои седые волосы.

— Заткнись, — сказал он. — Ты слишком вырос из своих башмаков. Если, затевая что-нибудь новое, ты не забудешь спросить меня, то убережешься от многих неприятностей. — Он хлопнул по пластиковому мешку, который Сэм положил на стол. — Знаешь, почему эта водоросль запрещена в башне? Твой патрон не предупредил тебя, что с ней нужно обращаться осторожно.

Широкие губы Шеффилда искривились:

— Я был осторожен.

— С ней безопасно обращаться только в лабораторных условиях, — сказал Слайдер. — Это пожиратель металла. Разлагает все металлическое. Когда с нею правильно обращаются, она безвредна. Но в с сыром виде она может высвободиться и наделать много бед. Цепочка приведет в конечном счете к тебе, и ты кончишь в терапии. Ясно? Если бы ты сначала пришел ко мне, я сказал бы, что нужно взять с собой ультрафиолетовую установку и облучить водоросль. Она могла прилипнуть к костюмам парней. В следующий раз ты так легко не отделаешься. Я не хочу из-за тебя оказаться в терапии, Джим.

Старик казался совершенно безобидным, однако Шеффилд потупил взгляд. Со словами согласия он встал, подобрал мешок и вышел, поманив за собой ребят. Сэм на мгновение задержался. Слайдер подмигнул ему.

— Ты наделаешь массу ошибок, если не будешь слушаться советов, — сказал он.

Это был лишь один из многих эпизодов его внешней жизни. Внутренне он был рано развившимся, аморальным и мятежным, но прежде всего — мятежным. Он восставал против краткости жизни, которая делала всякое обучение тщетным, когда он думал о бессмертных. Он восставал против собственного тела, толстого, приземистого, плебейского. Восставал он скрытно, не зная причины, и восставал против того, что невозвратно вошло в его жизнь за первые ее недели.

В мире всегда существовали разгневанные люди. Именно гнев, как у Ильи — этот огонь господен — и человек остается в истории, как святой, чей гнев двигал горы, чтобы улучшить человеческую жизнь. Иногда гнев разрушителен — и великие полководцы встают, чтобы уничтожить целые нации. Такой гнев находит свое внешнее выражение и не должен скрывать своего хозяина.

Но гнев Сэма Рида был направлен против таких вечных явлений, как время и судьба, и единственной целью, которую мог найти этот гнев, был сам Сэм Рид. Разумеется, такой гнев ненормален для человека. Но Сэм Рид и не был нормален. И отец его не был нормален — иначе он не стал бы мстить невинному младенцу. Порок, скрывавшийся в крови Харкеров, ответственен за этот гнев, в котором жили отец и сын, разделенные по разным причинам, но восставшие против всего, и, прежде всего, против собственной жизни. Сэм прошел через много внутренних фаз, которые поразили бы Слайдера, Джима Шеффилда и остальных, с кем он тогда работал. Так как его мозг был сложнее, чем у остальных, он был способен жить на многих уровнях и скрывать это. С тех пор, как он открыл большие библиотеки башен, он стал страстным читателем. Но он никогда не был только интеллектуальным человеком, и внутреннее беспокойство мешало ему овладеть какой-либо областью знания и тем самым подняться над собственным положением благодаря единственному преимуществу, которым он обладал — своему мозгу.

Но он пожирал книги, как огонь пожирает топливо, как собственная неудовлетворенность пожирала его самого. Он пожирал толстые фолианты, касающиеся любого вопроса, встречавшегося ему, и отягощался знаниями, бесполезно запасавшимися в его мозгу.

Иногда эти знания помогали ему совершить мошенничество или скрыть убийство. Часто же они просто лежали в мозгу, не находя себе применения — в мозгу, приспособленном для тысячелетнего опыта, но обреченного исчезнуть меньше, чем через столетие. Самое плохое заключалось в том, что Сэм Рид в сущности так и не знал, что его беспокоит. Он боролся с собственным мозгом, пытаясь избавиться от подсознательного знания о собственном наследии. Некоторое время он надеялся найти ответ в книгах…

В те ранние дни он видел в книгах отсрочку от эскапизма, который позже испытал во многих формах, — беспокойные переезды из башни в башню — пока не набрел в конце концов на одну великую, невероятную и невыполнимую задачу, решить которую было его судьбой.

В следующие пятнадцать лет он читал книги в библиотеках всех башен, где ему случалось бывать, и это служило противовесом тем незаконным делам, в которые он все время впутывался. Глубокое презрение к людям, которых он обманывал, прямо или косвенно, сочеталось и нем с презрением к своим товарищам.

Сэм Рид ни в каком отношении не был приятным человеком. Даже для самого себя он был непредсказуем. Но он был жертвой огня и ненависти к самому себе, и когда огонь разгорался, его беззаконность принимала все более резкие формы. Он стал пользоваться дурной репутацией. Никто не доверял ему — да и как можно было ему доверять, если он не доверял сам себе? Но мозг и руки его были настолько искусны, что его услуги пользовались большим спросом, хотя и могли привести к кровавым убийствам, если Сэм Рид давал волю тлевшему в нем огню…

…Сэм читал о пионерских днях Венеры со свирепой жаждой. Человек может всего себя отдать борьбе с таким соперником, как дикая планета, с которой борются поселенцы. Он с горячей ностальгией читал о старой Земле, о ее широких горизонтах. Он напевал про себя старые песни и старался представить себе вольное небо.

Беда его заключалась в том, что его собственный мир был простым, усложненным лишь искусственно, но так, что никто не мог бы поранить себя о его барьеры: эти барьеры тоже были искусственными и падали от прикосновения. Когда колотишь их одной рукой — другой нужно поддерживать.

Единственным достойным противником, найденным Сэмом, было время — длинная и сложная протяженность столетий, которых ему не прожить. Поэтому он ненавидел мужчин, женщин — весь мир, себя самого. Из-за отсутствия достойного противника, он сражался со всеми ими.

И все это время сохранялось справедливым одно обстоятельство, которое он осознал смутно и без особого интереса: голубой цвет трогал его так, как не могло тронуть ничто другое. Он объяснял это частично рассказами о старой Земле, о ее невообразимо голубом небе.

Здесь же все было пропитано водой. Воздух на поверхности был тяжел от влаги, облака тоже провисали от воды, и серые моря, одеялом покрывавшие башни, вряд ли были более влажными, чем облака и воздух. Поэтому голубизна утраченного неба прочно связалась в сознании Сэма со свободой.

Первая девушка, с которой он вступил в брак, была маленькая танцовщица из кафе на одном из путей. Она надевала скудный костюм из голубых перьев цвета забытого неба Земли. Сэм снял небольшую квартирку на одной из отдаленных улиц башни Монтана, и в течение шести месяцев они ссорились здесь не больше, чем другие пары.

Однажды утром он вернулся туда после ночной работы с бандой Шеффилда и, распахнув дверь, ощутил какой-то странный запах. Тяжелая сладость висела в воздухе — и острая, густая, чем-то знакомая кислота, которую не многие в башнях могли бы опознать в эти упадочные дни.

Маленькая танцовщица, съежившись, лежала у стены. Лицо ее было закрыто бледно окрашенным цветком, чьи лепестки сжались, как многочисленные пальцы, крепко прижимая цветок к ее черепу. Цветок был желтый, но прожилки десятка лепестков теперь стали красными, и красная жидкость текла из-под цветка на голубое платье девушки.

Рядом с ней на полу лежал цветочный горшок и разорванная зеленая обертка, в которой кто-то послал ей цветок. Сэм никогда не узнал, кто это сделал. Возможно, какой-то враг отомстил за прежние оскорбления; возможно, что один из друзей — некоторое время он подозревал Слайдера, боявшегося, что девушка возьмет над ним слишком большую власть и отвлечет от темного, но выгодного бизнеса. А, может быть, это была соперница-танцовщица, потому что среди людей этой профессии шла непрекращающаяся борьба из-за немногих возможностей работать в башне Монтана.

Сэм провел расследование, узнал, что ему было нужно, и вынес бесстрастный приговор тем, кто мог быть виновниками. Впрочем, Сэма это не слишком занимало.

Девушка была не менее неприятной особой, чем он сам. Просто она была удобна, и у нее были голубые глаза. Когда Сэм занимался ее убийством, он заботился не о ней, а о своей репутации.