Генри Каттнер – Ярость (страница 50)

Города были завершены… И как только это случилось, рассвет на Венере сменился сумерками. Человек вернулся в море, из которого когда-то вышел.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Забудь заклятья.

Пусть дьявол, чьим слугой ты был доныне,

Тебе шепнет, что вырезан до срока,

Ножом из чрева матери Макдуф.

Рождение Сэма Харкера было двойным пророчеством. Оно показывало, что происходит в огромных башнях, где все еще горели огни цивилизации, и предсказывало жизнь Сэма в этих крепостях под водой и вне их. Его мать Бесси была хрупкой и хорошенькой женщиной, которой не следовало иметь детей. У нее были узкие бедра, и она умерла при кесаревом сечении, выпустив Сэма в мир, который он должен был сокрушить, чтобы мир не сокрушил его самого.

Именно поэтому Блейз Харкер ненавидел своего сына такой слепой злобой и ненавистью. Блейз никогда не мог подумать о мальчишке, не вспоминая происшедшего той ночью. Он не мог слышать голоса сына, не вспоминая тонких испуганных стонов Бесси. Местная анестезия не могла помочь, поскольку Бесси и психологически (а не только физически) не годилась для материнства.

Блейз и Бесси — это была история Ромео и Джульетты со счастливым концом к тому времени, когда был зачат Сэм. Они были беззаботными, бесцельными гедонистами. В их башнях приходилось выбирать: либо вы становились техником или художником, либо могли оставаться пассивными. Технология предоставляла широкие возможности — от телассополитики до строго ограниченной ядерной физики. Но быть пассивным легко, если вы можете это выдержать. Даже если не можете, лотос дешев в башнях. В таком случае вы просто не предаетесь дорогим развлечениям, таким, как олимпийские залы или арены.

Но Блейз и Бесси могли позволить себе самое лучшее. Их идиллия могла превратиться в сагу гедонизма. Казалось, у нее будет счастливый конец, потому что в башнях платят не индивидуумы. Платит вся раса.

После смерти Бесси у Блейза не осталось ничего, кроме ненависти.

Род Харкеров существовал уже несколько поколений: Джеффри родил Рауля, Рауль родил Захарию, Захария родил Блейза, Блейз родил Сэма.

Блейз, раскинувшись на удобном диване, смотрел на своего прадеда.

— Можете убираться к дьяволу! — сказал он. — Вы все.

Джеффри был высоким мускулистым светловолосым человеком с удивительно большими ушами и еще бо́льшими ногами. Он сказал:

— Ты говоришь так, потому, что молод, вот и все. Сколько тебе лет? Ведь не двадцать!

— Это мое дело, — отрезал Блейз.

— Через двадцать лет мне исполнится все двести, — сказал Джеффри, — и у меня хватило разума подождать до пятидесяти, прежде чем заводить сына. И у меня хватило разума не использовать для этого законную жену. Чем виноват ребенок?

Блейз упрямо смотрел на свои пальцы.

Его отец Захария, который до этого сидел молча, вскочил на ноги и заговорил:

— Да он просто псих! Его место в сумасшедшем доме. Там из него вытянут правду!

Блейз улыбнулся.

— Я принял предосторожности, отец, — заметил он спокойно. — Прежде, чем прийти сюда сегодня, я прошел через множество тестов и испытаний. Администрация подтвердила величину моего коэффициента интеллектуальности и душевное здоровье. Я вполне здоров, в том числе и по закону, Вы ничего не можете сделать — и вы это знаете.

— Даже двухлетний ребенок обладает гражданскими правами, — сказал Рауль худой, смуглый человек, элегантно одетый в целлофлекс. Он, казалось, забавлялся этой сценой.

— Ты был очень осторожен, Блейз?

— Очень.

Джеффри свел бычьи плечи, встретил взгляд Блейза холодным взглядом голубых глаз и спросил:

— Где мальчик?

— Не знаю.

Захария яростно произнес:

— Мой внук! Мы найдем его! Будь уверен! Если он в башне Делавэр, мы найдем его. Или если он вообще на Венере!

— Точно, — согласился Рауль. — У Харкеров большая власть, Блейз. Ты должен знать это. Именно поэтому всю жизнь тебе позволялось делать все, что угодно. Но теперь это кончится.

— Не думаю, — отпарировал Блейз. — У меня хватит собственных денег. А вот вам придется трудновато.

— Мы — могущественная семья, — сказал Джеффри.

— Конечно, — согласился Блейз. — Но как вы узнаете мальчика, когда найдете его?

Он улыбнулся.

Вначале он добыл средство, уничтожающее волосы. Блейз не мог вынести, что волосы у мальчика будут рыжие. Редкий пушок на голове ребенка исчез и теперь не отрастет никогда.

Культура, склонная к гедонизму, имеет свою извращенную науку. А Блейз мог хорошо заплатить. Не один техник был сломлен стремлением к удовольствиям. Такие люди, когда они трезвы, способны на многое. И Блейз отыскал женщину, которая была на многое способна, но не жила. Жила она лишь тогда, когда носила плащ счастья. Она не проживет долго — приверженцы плаща счастья в среднем выдерживают два года. Этот плащ представляет собой биологическую адаптацию организма, найденного в венерианских подводных горах. После того, как были обнаружены его потенциальные возможности, их стали нелегально развивать. В диком состоянии это существо ловило добычу, просто прикасаясь к ней. После того, как устанавливался псевдоконтакт, добыча была вполне довольна тем, что ее пожирают.

Это было прекрасное одеяние, белоснежное, мягкое, сияющее переливами света, движущееся ужасными жуткими и сладостными экстатическими движениями, когда устанавливался смертоносный симбиоз. Оно было прекрасно на женщине-технике, когда она двигалась по ярко освещенной тихой комнате в гипнотической сосредоточенности, выполняя задание, за которое ей заплатят достаточно, чтобы она могла в течение двух лет организовать собственную смерть. Она была очень способной. Когда она покончила с заданием, Сэм Харкер навсегда потерял все, что унаследовал от родителей. Была установлена новая матрица, точнее, изменен ее оригинальный рисунок.

Мозжечок, щитовидная железа, шишковидный отросток — крошечные комочки ткани — некоторые уже действующие, другие ждущие, пока их не приведет в действие приближающаяся зрелость. Сам ребенок представлял собой несколько больший бесформенный комок ткани, с хрящами вместо костей; на его мягком черепе отчетливо виднелись швы.

— Он не чудовище, — пробормотал Блейз, все время думая о Бесси, — ничего особенного. Короткое, мясистое, толстое…

Забинтованный кусок ткани все еще лежал на операционном столе. Бактерицидные лампы освещали его.

Женщина, плавая в восхитительном экстазе, дотронулась до кнопки вызова. Затем спокойно легла на пол, а сияющее белоснежное одеяние продолжало ласкать ее. Затуманенные глаза смотрели вверх, пустые и гладкие, как зеркало. Вошедший мужчина отвел ее к койке и начал послеоперационные действия.

Старшие Харкеры следили за Блейзом, надеясь отыскать ребенка через отца. Но Блейз разработал свой план слишком тщательно, чтобы не учесть такой возможности. В тайнике он хранил отпечатки пальцев и снимок глазного дна Сэма и знал, что по ним он в любое время отыщет сына. Он не торопился. Случится то, что должно случиться. Это сейчас неизбежно. Нужно только задать исходные данные — и для Сэма Харкера не останется никакой надежды.

Блейз мог бы установить в своем мозгу тревожный сигнал — сигнал, который будет молчать много лет. Сейчас, впервые в жизни столкнувшись с жестокой реальностью, он делал все возможное, чтобы снова уйти от нее. Но он не мог забыть Бесси, как ни пытался.

И он снова погрузился в яркий эйфорический водоворот гедонизма в башнях.

Ранние годы были погружены в прошлое, воспоминания о котором не сохранились. Время тогда двигалось для Сэма очень медленно. Тянулись часы и дни. Мужчина и женщина, которых он считал своими родителями, даже тогда не имели с ним ничего общего. Ведь операция не изменила его мозг — свой интеллект он унаследовал от мутировавших предков. Хотя эта мутация привела в основном лишь к изменению длительности жизни, она позволила Харкерам господствовать на Венере. Они не были единственными долгожителями: существовало несколько сот людей, которые — в зависимости от различных факторов — могли надеяться прожить от двухсот до семисот лет. Но их наследственные черты были хорошо отличимы.

Он помнил, что был однажды карнавальный сезон, и его родители неуклюже надели пышные наряды и смешались с остальными. Сэм тогда уже был достаточно большой, чтобы кое-что помнить.

Карнавал был уважаемым обычаем. Вся башня Делавэр сияла; цветные дымы висели, как туман, над движущимися путями, привязываясь к проходившим смельчакам и весельчакам. Это было время смешения всех классов.

Официально, никаких низших классов не было.

В действительности…

Он увидел женщину — прекраснейшую женщину; на ней было голубое платье — но это слово вовсе не описывало его цвет. Он был глубоким, разнообразно-голубым, таким бархатистым и гладким, что мальчику до боли захотелось прикоснуться к нему. Он был слишком мал, чтобы понять утонченность покроя платья, его резкие чистые линии, его соответствие лицу женщины и ее пшенично-желтым волосам. Он увидел ее на расстоянии — и уже был полон неистового желания узнать о ней как можно больше.

Приемная мать не могла рассказать того, что ему было нужно.

— Это Кедра Уолтон. Ей сейчас, должно быть, двести — триста лет.

— Да, — годы для него ничего не значили. — Но кто она?

— О… она ведает очень многим.

— Это прощальная встреча, дорогой, — говорила тем временем женщина своему спутнику.