Генри Хаггард – Рыцарь пустыни, или Путь духа (страница 37)

– Не надо, моя дорогая Меа, – произнес он с легкой тревогой. – Если ты считаешь, что свет может мне навредить, завяжи мне глаза платком. И тогда мы поговорим.

И она послушалась и, обойдя, встала за его спиной. Он же чувствовал, как ее горячие слезы падают ему на волосы. Это был ужасный момент, но он сидел неподвижно, держась рукой за топчан, и не произнес ни одного их тех нежных слов, что были готовы сорваться с его губ.

– А теперь, Меа, – сказала он, – садись, но не на ангариб, а на табурет.

– Я села, – покорно ответила она. – Говори.

– Меа, – сделав над собой усилие, продолжил он. – Так дело не пойдет. Ты жалеешь меня, переживаешь и поэтому говоришь слова, которых не должна говорить. Пойми, Меа, я женат.

Он умолк. Она тоже молчала. «Интересно, – задался вопросом Руперт, – что она сейчас делает? Неужели вообще ушла, оставив меня одного, как я на то надеялся?» Не в силах больше терпеть неизвестность, он убрал со лба повязку. Нет, девушка по-прежнему сидела рядом с ним, молча, с печальным лицом.

– Я женат, – повторил он, не зная, что еще сказать.

Тогда она подняла глаза и спросила:

– Ты ненавидишь меня, Руперт-бей?

– Нет, конечно! – возмущенно воскликнул он. – Совсем наоборот!

– Спасибо. Тогда, наверно, я тебе не нравлюсь? Ты считаешь меня уродливой?

– Нет, конечно. Такую красивую женщину, как ты, еще нужно поискать.

– Спасибо, – снова сказала она. – Мне приятно это слышать, хотя ты так не думаешь. Ты сердит на меня потому, что ты лишился ноги и глаз, а твоих людей убили. Но это вина старой Бахиты, а вовсе не моя.

– Прошу тебя, Меа, не говорил так. Ни ты, ни Бахита не виноваты. Это то, что вы называете кисмет.

– Да, наверно и кисмет тоже. Кисмет везде. Кисмет вот здесь, – и она положила руку себе на грудь. – Значит, ты не ненавидишь, не считаешь уродливой и не сердишься, а я – о, я люблю! – Меа вложила в это слово столько нежности, что ею, казалось, наполнилась вся комната. – А еще я у себя, в моей Таме, я знатная женщина, а не родилась в грязи. Так почему ты отказываешься взять меня? Взгляни! – и она встала перед ним и медленно повернулась вокруг. – Я не такая красавица, как ты говоришь, слишком мала, слишком худа, но я не плоха! Я буду тебе хорошей женой, я подарю тебе детей. Я буду всегда тебя любить, пока не умру. Мой народ не жалует чужестранцев, но они будут рады, если ты возьмешь меня в жены, ибо тоже тебя любят. Они хвалят тебя, они считают, что ты самый храбрый воин на всей земле. Мои эмиры спрашивали меня этим утром, не взяла ли я тебя уже в мужья, и если да, то хотели устроить по этому поводу праздник.

Руперт снова натянул на глаза повязку, – так ему было удобнее, – а в оправдание пробормотал, что де свет режет ему глаза.

– Меа, – с отчаянием в голосе произнес он, – неужели тебе не понятно, что я уже женат?

– Разве это так важно? – спросила она. – У мужчины может быть две жены, даже четыре, если он захочет.

– Нет, – ответил Руперт. – Прошу тебя, оставим этот разговор. Говорить такие вещи нехорошо, это выше моих сил. По нашим английским законам можно иметь только одну жену, и больше никого – никого. Ты наверняка это знаешь.

– Да, я знаю. Я слышала об этом в Луксоре, но, по-моему, это все пустые разговоры миссионеров. Белые люди делают много такого, чего, по их словам, они не должны делать. Я это вижу и замечаю. Кто знает, сколько у тебя жен? Но если ты не хочешь меня – что ж, тогда mafeesh[16]. Я больше не стану беспокоить тебя. Я уйду и умру, вот и все.

– Если только ты не замолчишь, то уйду и умру я, – слабо произнес он. – Меа, с твоей стороны, жестоко говорить такие вещи. Выслушай меня и не сердись, и даже не думай, будто я плохо к тебе отношусь. Да, мой самый дорогой друг, сядь и выслушай меня!

И, оставив английский, ибо она знала его неважно и вряд ли бы поняла его доводы, Руперт обратился к ней на арабском и попытался объяснить западные доктрины и втолковать ей, что то, что в ее глазах было законным и правильным, на Западе считается преступлением; что, дав слово, он не может его нарушить, и скорее умрет, чем это сделает; что на этом зиждится его честь, и что если он ею поступится, его душа будет изуродована точно так же, как сейчас его тело.

Меа внимательно слушала его и, похоже, начала понимать.

– Скажи, теперь ты сердита на меня? – спросил он. – Или ты по-прежнему захочешь, чтобы я остался, когда я скажу тебе, что между нами больше не должно быть никаких разговоров про любовь, ибо это в конечном итоге может привести меня к гибели? Если эта моя просьба слишком велика для тебя, то завтра я уйду отсюда в пустыню и… – он не договорил.

– Нет, – ответила Меа по-арабски, – я не сердита на тебя, Руперт-бей. Я сердита на себя, ибо пыталась соблазнить тебя нарушить твои законы. Ты хороший человек, лучший из всех, кого я только знала, и я научусь быть такой, как ты – только не приказывай мне разлюбить тебя, ибо этого я не могу сделать. А также не говори, что уйдешь отсюда в пустыню, чтобы там умереть, ибо тогда я тоже умру. Нет, оставайся здесь и, коль ты не можешь стать моим мужем, будь мне другом и братом. Оставайся, и прости меня, невежду, у которой иные обычаи, а твоих я не знаю. Скажи мне, что ты остаешься.

– Да, – ответил он хрипло, ибо ее слова затронули его сердце глубже, чем он мог показать. – Я останусь здесь, пока не найду возможности вернуться домой. И еще, Меа, только не думай, что я о тебе низкого мнения. Я чту тебя, как чту жену и мать, и ты для меня дороже всех на свете. И покуда я жив, я останусь твоим другом. А это знак моей дружбы, – с этими словами он подался вперед и, нащупав ее руку, сначала поднес ко лбу, а затем прикоснулся к ней губами. В следующий миг он услышал шорох одежд – это Меа вышла из комнаты.

Таким образом, Руперт сдержал слово, данное им матери много лет назад и с честью вышел из этой весьма щекотливой ситуации. А в сумерках души Меа засияла звезда – далекая, холодная звезда, которой в будущем предстояло привести ее к чудесным вершинам, откуда путь плоти казался очень далек, зато путь духа очень близок.

Глава XV. Руперт дает клятву

В течение трех дней после описанной выше страстной сцены Руперт больше не видел Меа. Когда он, не без тревоги спросил о ней, Бахита, которая заняла место няньки, сообщила ему, что Меа уехала в дальнюю часть оазиса, узнать, какой там урожай, а также уладить спор между двумя семьями по поводу участка земли. Сам не зная почему, он хотел, чтобы она поскорее вернулась назад, ибо в дни ее отсутствия Бахита была крайне резка с ним, если не сказать, что порой даже груба.

– Знаю, ты сердита на меня, – сказал он, не выдержав, – но ты, которая мудра и знаешь наши законы, ты должна меня понять.

– Я понимаю лишь то, что ты глупец, Руперт-бей, как и многие белые люди, считающие себя правильными и умными. Лучше бы ты никогда не приезжал в Таму, ибо теперь моя племянница останется незамужней и наша древняя раса вымрет.

– Но ведь это не моя вина, – робко возразил Руперт. – А твоя, Бахита, ибо ты сопровождала меня против моей воли и таким образом навлекла на всех несчастья.

– Неправда, – сердито ответила она, – это все ты! Кто, как не ты, подглядывал за нами в храме Абу-Симбела? Это из-за тебя возлияние вместо бога попало на твои ноги. С того момента Тама стала твоей рабыней. Бог же проникся ревностью и навлек на всех нас зло, и в особенности, на тебя, Руперт-бей.

Руперт усмехнулся ее словам и сказал:

– Но ведь ты сама в это не веришь, скажи честно, Бахита? Эти древние боги мертвы вот уже много веков.

– Я сама точно не знаю, во что я верю, – ответила Бахита, – но верования прошедших веков по-прежнему живы в крови тех, чьи отцы в них верили. Древние боги живы, только в других формах. Сегодня нашему молюсь одна только я. Ибо Меа отвернулась от него к тебе, а люди уже давно его забыли. Я была уверена, что зло настигнет тебя, и оно настигло. И все же я не виню тебя, Руперт-бей, ибо ты храбр и честен, и благородно поступил с ней, хотя мог предать ее и уйти. Кроме того, – добавила она с неожиданной убежденностью, – я вовсе не уверена, что все должно кончиться плохо. Ты как-то раз сказал нам, что дух сильнее плоти, и что те, кто следуют его путем, в конечном итоге побеждают. Хотя ты и похож на глупца, Руперт-бей, возможно, что ты прав. Мне так порой кажется. Подумай сам. Я ведь тоже отреклась от плоти и всю мою жизнь следовала дорогой духа. Благодаря чему многое узнала, ведь не зря же меня называют мудрой и прозорливой? Вот только, – задумчиво добавила она, – возможно, я следовала путем ложного духа, ты же следуешь путем духа истинного. Возможно, древние боги и впрямь мертвы, а миром правят новые. Но если так, то в Судане они дьяволы. А пока, Руперт-бей, обходись бережно с цветком, чей стебель ты надломил своими неуклюжими руками, иначе вскоре воздух лишится его нежного аромата.

На третий день Меа появилась снова, бледная, с красными глазами, но, по крайней мере внешне, вполне бодрая и веселая. Ни тогда, ни потом она даже слова не сказала Руперту по поводу их жаркого спора о морали Востока и Запада. Ездила ли она проверять урожай, или же проплакала эти дни, лежа в своей постели, но, похоже, она одержала над собой победу и была исполнена решимости приспособить свою жизнь к тем условиям, на которые они молча согласились. Теперь уже не оставалось никаких сомнений в том, что зрение вернулось к Руперту, и этот радостный факт сотворил с ними обоими чудеса. Например, сидя верхом на послушном муле, которого вел слуга, а впереди, сзади и по бокам бежали другие, он совершал прогулки по оазису, которые устраивала для него по своим владениям Меа, ехавшая верхом с ним рядом.