Генри Хаггард – Рыцарь пустыни, или Путь духа (страница 36)

Воспользовавшись случаем, он рассказал ей о жене, что осталась в Англии, и даже показал ей миниатюрный портрет Эдит, сделанный на слоновой кости, вставленной в золотой медальон. Внимательно его рассмотрев, Меа сказала, что женщина хорошенькая, но холодна, как зимний рассвет, а потом спросила, действительно ли это его жена или же он просто ее так называет, – как она выразилась, если перевести ее слова с арабского на английский, «по политическим соображениям».

– Конечно, – ответил Руперт, – а почему ты спрашиваешь?

– Потому что если она твоя жена, то почему она в Англии, а не в Египте? Ведь она не больна и у нее нет маленьких детей, разве не так?

Руперт был вынужден сказать в ответ, что насколько ему известно, Эдит пребывает в добром здравии и, конечно же, у нее нет детей. А в качестве причины ее отсутствия, добавил, что она плохо переносит жару.

– А! – загадочно воскликнула Меа и сказала по-английски. – В холодной стране – холодная жена, в теплой стране – добрая жена. Все правильно.

Затем, не зная, что ему еще сказать, Руперт подозвал к себе собачонку и попросил Меа отвести его на прогулку. И она с нежностью повела его по саду.

Как только его общее здоровье в целом восстановилось, Руперт, поскольку все еще был незряч и не мог писать сам, продиктовал ей письмо, адресованное правительству в Каире, в котором описал печальный конец своей миссии. Это письмо было отправлено с нарочным в Вади-Хальфа, вместе с еще одним, также написанным рукой Меа и адресованным Эдит. Когда, в более поздние дни он увидел добавленный ею постскриптум, который она, однако, не сочла нужным ему прочесть, он слегка удивился. Говорилось же в нем следующее:

«Белой жене Руперта-бея от Меа, хозяйки Тамы.

Не беспокойся о своем господине, ибо я хорошо о нем забочусь и люблю его всем сердцем. Почему нет? Он сражался и ранен из-за меня. Надеюсь, мы не поссоримся, когда встретимся. В Англии ты голова. В Судане я голова. Это хороший план, всем хорошо. Передаю свой привет и кланяюсь тебе.

Так случилось, что эти послания не дошли до своих адресатов. Ибо не прошло и недели, как гонец вернулся со словами, что вся местность по ту сторону Джебал Марру пребывает в волнении. Похоже, что сержант Руперта, Абдулла, который сумел выбраться живым, доложил, что Руперт и все его люди убиты. Услышав это, правительство отправило против остатков племени Ибрагима, шейха Пресных Колодцев, карательную экспедицию. Будучи предупреждены о том, что их ждет, арабы обратились за помощью к Халифе. В результате им в поддержку были отправлены несколько тысяч его приверженцев под предводительством эмира, хотя откуда они были – из окрестностей Суакима или с севера, этого Руперт не знал. Как бы то ни было, их было слишком много, чтобы правительственная экспедиция могла вступить с ними в схватку, поэтому какое-то время территория между Джебал Марру и Нилом находилась в их руках.

Поначалу Руперт был склонен думать, что Меа сочинила эту историю по каким-то своим соображениям, но Бахита заверила его, что это все правда. Более того, по ее словам, воины их племени денно и нощно охраняют Черный Перевал, единственный путь, по которому можно попасть в их оазис, если вдруг туда нагрянут те, кто захотят отомстить за смерть Ибрагима, и все делается для того, чтобы в случае нападения стоять до конца. Впрочем, никто так и не напал, ибо среди местных племен оазис пользовался дурной славой места, населенного духами, а его обитатели считались неверными чародеями на службе у самого дьявола. То, какая судьба постигла отряд Ибрагима, который был найден повешенным на деревьях, и в особенности, судьба самого шейха, лишь укрепило арабов в их мнении.

Позднее письма были отправлены снова, на сей раз с двумя гонцами. Спустя какое-то время один из них в очередной раз привез их назад. По его словам, он наткнулся на дозор махдистов и едва смог унести ноги. В отличие от него, его товарищу не повезло. Того поймали и пронзили копьем.

После этого Руперт оставил все попытки восстановить связь с цивилизацией. Погруженный в кромешную тьму телом и разумом, он проводил свои дни в печали. Он провалил порученную миссию, а те вожди, которых он рассчитывал подкупить, теперь были ярыми сторонниками Халифы. Его военная карьера закончилась, ибо он потерял ногу и зрение, и, что хуже всего, жена наверняка считала его мертвым. Его сердце обливалось кровью при мысли о том, сколь велико ее горе, а также горе его матери, но, увы, что он мог поделать? Лишь покорно склонить голову перед силой, по воле которой все это произошло, и молиться, что рано или поздно хотя бы часть этого тяжкого бремени будет снята с его плеч.

Ибо он не мертв, и, похоже, в ближайшее время не умрет. Меа, которая невольно навлекла на него все эти беды, своей нежной заботой спасла ему жизнь, а ее решимость и свирепая храбрость уберегли его от петли. Руперт считал, что своим разумом тоже обязан ей, потому что в самом начале, когда груз всех эти жутких несчастий давил ему на мозг, грозя сокрушить его, ему порой казалось, что рассудок изменяет ему. Она же, не спускавшая с него глаз, все видела и понимала. А поскольку обычаи Востока всегда одинаковы, как «когда дух злой от Бога снизошел на Саула, взял арфу Давид и играл рукою своей, и Саул встал освеженный и здоровый, и дух злой покинул его»[15], так и Меа взяла в руки арфу и играла Руперту и пела над ним своим звонким, нежным голосом старые-престарые песни Египта, часть которых не понимала даже она сама, пока, наконец, он на какое-то время забыл свои печали и освежился. Более того, вскоре его ожидало одно счастье, ибо зрение вернулось к нему.

Как-то раз в полуденный зной он лежал на ангарибе, местном топчане, в большой прохладной комнате, которая была отведена ему, ибо если он долго сидел, изуродованная нога причиняла ему боль. Меа устроилась рядом с ним на табурете. Она уже сыграла и спела ему, и теперь ее похожий на арфу инструмент лежал рядом с ней. Подперев подбородок рукой, она молча смотрела на Руперта. Он тоже знал, что она смотрит на него, ибо чувствовал на себе ее взгляд и развлекал себя тем, что старался вспомнить черты ее лица, которе он видел всего трижды – в храме Абу-Симбела, когда она прощалась с ним в горном проходе, и, наконец, когда она появилась перед ним во главе своего отряда и навлекла гибель на Ибрагима и его разбойников.

Впрочем, последний раз не в счет, ибо тогда она была не похожа на себя, напоминая скорее валькирию или воплощение мести, а не женщину. И вот теперь он развлекал себя тем, что пытался соединить эти два лица, что оба принадлежали ей, в одно, и ломал голову над тем, которое из них у нее сегодня. Бесполезное занятие, которому он предавался по привычке, глядя на нее сквозь кромешную, приводящую его в бешенство тьму, что, словно стена, зажала его со всех сторон.

Он снова поднял глаза и, о чудо! Он прозрел! На фоне кромешной тьмы возникло нечто мягкое и похожее на облако, и он понял, что это женские волосы. Затем в рамке этих волос возникло призрачное лицо, а на нем горящие глаза, из которых по щекам катились слезы. Само же лицо было исполнено такой нежности, какой он ни разу в жизни не видел. О, как же оно было прекрасно! Нет, оно было бы прекрасно всегда, но для того, кто провел долгие недели в полной слепоте, увидеть перед собой это лицо было сродни чудесному небесному видению. А этот взгляд! Он также был позаимствован у какого-нибудь скорбящего небесного ангела! Руперт отвернул голову, затем посмотрел снова, думая, что лицо исчезнет, но нет, оно оставалось, где и было. Более того, ему была видна и рука, подпирающая подбородок, и подрагивающие губы, которые едва-едва сдерживали рвущиеся наружу рыдания.

– Меа, – спросил он по-английски, – почему ты плачешь?

Она вздрогнула и поспешила тыльной стороной ладони вытереть с лица слезы.

– Я не плачу, – ответила она веселым голосом. – Бей, ты не мог слышать, как я плачу.

– Нет, Меа, но я видел. Твоя щека была вся мокрая, а ты сидела, подперев подбородок рукой.

Она по-арабски издала крик радости, затем сорвала со своей головы покрывало и набросила ему на лицо.

– Больше не смотри, – сказала она, – для твоего глаза пока вредно смотреть слишком долго, иначе он снова ослепнет. Кроме того, – добавила она со счастливым смехом, – нехорошо подглядывать за женщиной, когда она этого не подозревает. Ты должен сначала предупредить ее, чтобы она успела придать лицу приличное выражение.

– Мне не нужно никакое другое, – мягко ответил Руперт, – сначала я подумал, что это мне пригрезилось, что передо мной ангел. Вот только ангелы не плачут.

– А по-моему, ангелы всегда плачут, когда смотрят вниз, на землю, ибо здесь есть над чем плакать, Руперт-бей.

С этими словами она попыталась взять себя в руки, но потерпела неудачу и разрыдалась. Затем бросилась на колени подле него и сказала:

– Ты спрашиваешь меня, почему я плачу (всхлип), и я скажу тебе (всхлип) всю правду. Потому что ты стал таким из-за меня, и я не могу этого вынести, ибо сердце мое тебя любит. Ты был готов умереть ради меня. Я же хочу ради тебя жить.

Руперт сел на своем топчане и сбросил с головы белый платок. Испугавшись за его новорожденное зрение, Меа машинально положила ему на глаза свою маленькую руку, заслоняя их от яркого света. Кризис наступил. Руперт это знал. Не знал он другого – что ему с этим делать.