Генри Хаггард – Рыцарь пустыни, или Путь духа (страница 22)
Постепенно, однако, Эдит, жившая в постоянном страхе очередной вспышки страсти со стороны Дика, сумела сгладить различия между ними, по крайней мере внешне, ибо бездна, разделявшая их, была так глубока, что ее вряд ли можно было преодолеть. Более того, ее усилия в этом направлении едва не привели к тому, чего она больше всего хотела избежать, а именно – к открытой ссоре.
Случилось же это вот как. Произошло то, чего давно ожидали: член парламента от округа, в котором жил лорд Дэвен, подал в отставку, и Дик решил бороться за освободившееся место против сильного и популярного кандидата от консервативной партии. Его шансы на успех были не так уж и плохи, потому что этот округ давно был известен своей непредсказуемостью, а общество в целом не слишком благосклонно настроено к партии тори. Лорд Дэвен, который, будучи пэром, не мог принимать активное участие в избирательной кампании, любым доступным ему законным способом использовал свое богатство и влияние, чтобы протолкнуть в парламент своего кандидата.
Когда предвыборная гонка, в подробности которой нам нет необходимости вдаваться, близилась к концу, Дик сам предложил, что ему помогло бы, если бы на одной из встреч с избирателями Руперт выступил и рассказал про Египет и арабов, с которым ему довелось сражаться. Он отлично знал, что хотя сельские жители и ходят на политические дебаты и даже криками поддерживают ту или иную сторону – в зависимости от того, где, по их мнению, лежит их личная выгода, – на самом деле большинству из них куда интереснее волнующие истории из уст того, кого они уважают, нежели политическая полемика кандидатов.
Когда предложение это было озвучено, понятное дело, что Руперт тотчас же отклонил его. Теоретически он был либералом. Вернее, как и большинство честных и серьезных людей, он искренне желал процветания народу и принятия всех мер, которые этому способствуют. С другой стороны, он не был настроен столь радикально, как лорд Дэвен, для которого главным было произвести как можно больше политического шума. А еще он был тем, кого нынче принято называть империалистом: твердо верил в особую миссию Британии среди других народов земли и всей душой желал укрепления мощи империи, ибо это означало справедливость, мир и личную безопасность; освобождало раба и парализовало руки грабителю, давало пшенице возможность расти, а ребенку – смеяться.
Руперт считал, что попав в парламент, Дик вряд ли станет продвигать эти цели, а будет лишь выполнять роль рупора лорда Дэвена. Но тут вмешалась Эдит и попросила Руперта выступить не ради Дика, а ради нее самой. Она пояснила, что для блага семьи было бы полезно, если бы Дик выиграл это место. Это не только открыло для Руперта новые карьерные перспективы, в которых он, к сожалению, нуждался, но и сам Дик был бы ему за это благодарен.
В конце концов, Руперт уступил, забыв или не зная о том, что, будучи офицером в отпуске, он не имел права выступать от имени любой партии, о чем Дик не счел нужным его предупредить.
Встреча с избирателями, последняя в данной кампании, состоялась в зале собраний маленького сельского городка. Зал был набит до отказа, причем среди присутствующих были как сторонники Дика, так и внушительный контингент его противников. Сам кандидат произнес свою речь гладко и довольно убедительно – Эдит и другие не раз убеждались в том, что в карман он за словом не лез – под одобрительные крики сторонников и стоны врагов. На самом деле речь была самая заурядная, если не сказать, пустая, и представляла собой набор избитых фраз, призванных тронуть сердца присутствующих, однако произнесенная гладко и с большим чувством.
Вторым выступал тяжеловесный и нудный член парламента, который, еще до завершения своей речи, был освистан, а некоторые из сидящих на задних скамьях даже начали петь и топать ногами. Затем председатель, зажиточный местный производитель, встал и сказал, что сейчас выступит полковник Уллершоу, кавалер ордена Бани, кавалер ордена за Безупречную службу и турецкого ордена Меджидие (он произнес это как «Джи-джи»), а также множества разных медалей, не говоря уже о том, что он родственник и наследник их самого уважаемого друга и соседа, благородного лорда Дэвена, и потому близок им всем. Доблестный полковник не станет произносить политических речей, ибо на сегодня с них хватит политики (в ответ на это публика разразилась одобрительными криками «Слушайте! Слушайте!»), но расскажет им про войны в Египте, и хотя многие из присутствующих не одобряют войн, об этом им все равно будет интересно услышать, так как в любом случае они заплатили за них из своего кармана. (И вновь «Слушайте! Слушайте!».) Да, он назвал Руперта доблестным воином, в чем они убедятся, когда он расскажет им одну историю, и к великому ужасу Руперта, который буквально извивался на стуле, сидя позади этого ужасного человека, и к веселью Эдит, сидевшей с ним рядом, председатель поведал присутствующим приукрашенную версию подвига, за которую он
Что делать? Под гром рукоплесканий Руперт поднялся с места. Он был не любитель произносить публичных речей, и хотя голос его был громким и звучным, ему в самом начале плохо удавалось завладеть вниманием публики. Первые минут пять Дик и его агент, решив, что это полный провал, начали совещаться, решая, как увести его с трибуны. Эдит буквально сжалась от унижения. Внезапно, когда Руперт пустился в длинные, научные объяснения египетских военных кампаний, кто-то из зала крикнул:
– К черту учебник истории, расскажи нам лучше про Гордона[11].
Руперт тотчас преобразился. Гордон был его любимым героем, человеком, которого он лично знал, любил и уважал. И он начал рассказывать им о Гордоне, о его славной и отчаянной кампании, предпринятой по просьбе правительства, о его мужестве перед лицом численно превосходящего врага, когда он с болью в сердце слишком поздно ожидал посланное подкрепление. О марш-броске, отправленном на его спасение, в котором он, Руперт, принимал участие, рассказал подробности мученической гибели Гордона. Затем, как будто совершенно забыв, зачем он здесь находится и кого пришел поддержать, он разразился красноречивой тирадой в адрес тех, на ком, по его мнению, лежала ответственность за гибель Гордона.
В завершение своей речи, а также в ответ на голос из зала, заявивший, что на самом деле Гордон жив, Руперт процитировал наизусть несколько знаменитых стихотворных строк:
Прочтя их, он внезапно сел под бурю рукоплесканий, смешанных с криками «Позор!», коими наполнился весь зал.
– Боже милостивый! – яростно воскликнул Дик и добавил, обращаясь к своему агенту: – Боюсь, как бы из-за этой речи мы не проиграли выборы!
– Я бы не удивился, – хмуро ответил тот. – Зачем ты вообще привел его сюда? Уж лучше бы нес обычную партийную болтовню.
– Вы хотите, чтобы мы голосовали за этих пустозвонов, мастер? – выкрикнул кто-то из собравшихся в зале.
За этим, как сообщалось в местной газете (к счастью для Руперта его слова были напечатаны только в ней), последовала «невероятная суматоха», вылившаяся во всеобщую драку. Вне себя от ярости, Дик, работая локтями, проложил себе путь в гуще этой потасовки к Руперту и, потрясая кулаком у его лица, крикнул:
– Черт тебя подери, ты сделал это нарочно! Из-за тебя я лишился места в парламенте, но рано или поздно я расквитаюсь с тобой, мерзкий лицемер…
Он не договорил. В следующий миг тяжелая правая рука Руперта с силой опустилась ему на плечо и заставила сесть в кресло:
– Ты сам не знаешь, что говоришь! – рявкнул Руперт. – Но если ты произнесешь хотя бы одно слово в этом духе, клянусь, я сброшу тебя со сцены.
Чувствуя на своем плече тяжесть его руки, Дик промолчал.
На этом можно завершить наш рассказ об этом трагикомическом случае, который в очередной раз подтвердил, что на партийные митинги лучше не приглашать неопытных и слишком честных помощников. Дик воспринял свой провал крайне болезненно, а вот лорд Дэвен, который по идее должен был прийти в ярость, к великому удивлению Эдит, счел этот случай забавным. Более того, он заявил, что понимает это Дик или нет, но одна только эта восхитительная история стоит всей избирательной кампании.
Поняв, что натворил, Руперт глубоко раскаялся и даже написал Дику письмо с извинениями, в котором «сожалел, что в порыве волнения рассказал правду о Гордоне», и даже позволил ему, при необходимости, «опубликовать текст письма». Дик не воспользовался этим великодушным предложением. Но по совету лорда, он написал ответ, в котором саркастически заявил, что виноват во всем сам, ибо ему следовало помнить, что «те, на чьем счету выдающиеся подвиги, обычно обделены даром произносить публичные речи, и от них нельзя ждать понимания партийных дел, которые крайне редко требуют, чтобы кто-то сорвал последнюю завесу с Правды, какой бы чистой и прекрасной та ни была». В конце письма он в свою очередь принес извинения за любые слова, которые могли быть им сказаны «в порыве волнения».