Генри Хаггард – Рыцарь пустыни, или Путь духа (страница 24)

– Вы употребили слово «долг», сэр, – произнес он. – И посему не оставили мне выбора. Я принимаю возложенную на меня миссию, ибо считаю это честью для себя.

Лорд Саутвик открыл рот, чтобы что-то сказать, но статс-секретарь его опередил:

– Поскольку полковник Уллершоу ответил согласием, думаю, нам нет смысла терять время на дальнейшие разговоры. Полковник Уллершоу, я благодарен вам за проявленную силу духа, в коей я ничуть не сомневался, как ознакомившись с вашим послужным списком, так и на основе собственного суждения о вас, вынесенного из нашей предыдущей беседы. Вы как истинный солдат ставите долг перед Ее Величеством и страной выше личного счастья и благополучия. Я верю, – нет, скорее, я убежден, – что наша с вами сегодняшняя договоренность станет не просто исходным пунктом, в этом никто не сомневается, но огромным шагом в великой и славной карьере. Всего хорошего. Желаю вам всяческих успехов. Лорд Саутвик сейчас пригласит вас к себе в кабинет, где ознакомит с подробностями дела.

– Это довольно жестоко, – сказал лорд Саутвик, когда дверь за Рупертом закрылась, – все-таки, это день его женитьбы и все такое прочее. Допустим, его убьют, а скорее всего, так и будет…

– Много солдат, столь же доблестных, если не лучше, погибли, исполняя свой долг, – ответил его начальник, напыщенный тип, привыкший брать пример со спартанцев, по крайней мере, когда это касалось других людей. – Как и все остальные, он должен рискнуть. Если у него все получится, присвойте ему звание рыцаря-коммандера ордена Бани или что-то в этом роде.

– Мертвым от орденов никакой пользы, как, впрочем, и их вдовам, – проворчал лорд Саутвик. – Наверно зря мы заговорили с ним о долге. Видите ли, в нем есть нечто от Дон Кихота, а так как ему даже не светит повышение, ни о каком долге не может быть и речи. Он лишь наша последняя надежда и нужен исключительно для того, чтобы проложить путь для подкупа или для нового наступления, о чем, разумеется, ни слова. Не говоря уже о том, что в случае неудачи от него наверняка открестятся, заявив, что он де превысил свои полномочия.

– Послушайте, Саутвик, – натянуто сказал его начальник, – жаль, что это не пришло вам в голову до того, как вы предложили ему эту миссию, кстати, как я понял, с подачи его родственника. В любом случае, решение принято, и назад дороги нет. К тому же, с государственной точки зрения, нам крупно повезло с Уллершоу, так как он – единственная подходящая нам кандидатура, а этот майор, как его там по имени, невежественный и заносчивый тип, в пользу которого можно сказать лишь то, что он знает арабский. Этот бы точно все провалил. Имея перед собой пример того, что случилось несколько лет назад, мы не можем публично брать на себя ответственность. Если его убьют, значит, его убьют, но мы здесь ни при чем. Если останется жив, станет рыцарем-командором ордена Бани и насладится медовым месяцем. А пока выкинем его из головы. У вас есть что-то еще? Нет? В таком случае, позвольте откланяться. Меня ждут дела в Парламенте.

Глава X. Супруги

Руперт покинул стены военного министерства в задумчивости. Он провел с лордом Саутвиком около часа, обсуждая детали миссии, опасность и сложность которой он только теперь осознал, миссии из разряда тех фантастических посольств, которые кажутся легкими лишь тем, кто сидит дома и кому не надо выполнять их лично. Впрочем, он не возражал, ибо любил приключения. Более того, лелеял в душе надежду, что доведет дело до успешного конца, и отлично понимал его важность, а именно, подготовить условия для наступления на Халифу и помочь усмирить Османа Дигну, вождя, который в последнее время развил в окрестностях Суакима слишком бурную деятельность.

Но что скажет Эдит? И главное, в день их свадьбы? Поймет ли она его? Он приехал на Гровнер-сквер, однако Эдит примеряла свадебное платье и не захотела его видеть. Лишь прислала ему записку, что, мол, это ужасно обидно, добавив, что она прождала его полтора часа, но, в конце концов, все же была вынуждена спуститься вниз, так как портниха спешила по другим делам.

Поэтому он вернулся домой, так как должен был переодеться и отвезти мать на Гровнер-сквер, где, вопреки ее воле, после ужина она должна была заночевать. Лишь когда они с ней сидели в карете, он, наконец, смог сообщить ей о том, что произошло.

Миссис Уллершоу пришла в ужас и не знала, что сказать. Но разве она могла винить его? Она сказала лишь то, что по ее мнению, это весьма прискорбно, однако предположила, что вместо Парижа Эдит захочет сопровождать его в Египет. Когда же они прибыли на Гровнер-сквер, дальнейший разговор стал невозможен.

Они приехали рано, и Руперт послал Эдит записку, что хотел бы поговорить с ней в будуаре леди Дэвен. Вскоре она появилась, в роскошном платье, и принялась упрекать его за то, что он даже не навестил ее днем, как обещал.

– Ты простишь меня, когда узнаешь, почему, – ответил он и быстро поведал ей свою историю.

Эдит в растерянности выслушала его, затем сказала:

– То есть ты уезжаешь в Судан уже завтра, через три часа после нашей свадьбы, я правильно поняла?

– Да, моя дорогая, у меня нет выбора. Мне преподнесли это как мой долг, более того, это сделал сам статс-секретарь. К тому же, откажись я, так рано или поздно это бы мне припомнили. Ты же знаешь, как для меня важно продвигаться по службе ради тебя.

– Мне казалось, что первейший долг мужчин – это их жены, – ответила Эдит, хотя и довольно мягко, ибо его ремарка про карьеру была ей приятна.

Он был прав. В глазах Эдит его карьера была крайне важным делом.

Более того, подумав, она решила, что эта быстрая и внезапная разлука не станет для нее слишком болезненным ударом. Последнее время она виделась с Рупертом почти каждый день и была не против отложить более постоянные и интимные отношения с ним, в которых, собственно, и состоит суть брака. Будь она влюблена в него, все, конечно, было бы иначе, но, увы, в груди Эдит не пылало пламя любви, ей хватало того огня, который горел в душе Руперта. Очевидный вывод был таков: из Судана супругу можно уважать и любить, и даже сочувствовать ей, не меньше, чем живя в Лондоне. Затем, когда она уже приготовилась признать, пусть даже через силу, что возможно, это даже к лучшему, как бы это ни разрывало ее чувств, ей в голову пришла новая мысль. Что, если Руперт ждет, что она согласится сопровождать его туда?

– Как это ужасно, расстаться сразу после свадьбы! – сказала она и даже всхлипнула. – Как я понимаю, ты не возьмешь меня с собой?

Руперт тотчас просиял.

– В принципе, ты могла бы поехать, – ответил он. – Но есть определенные трудности. Мало времени на сборы, в Египте начинается жаркое время года, в Каире и Александрии вспышка холеры, а я буду вынужден оставить тебя в одном из этих городов.

– Не стану притворяться, дорогой Руперт, будто я люблю жару или с радостью заболею холерой, а так наверно и будет, потому что ко мне вечно что-то цепляется. И все же, – произнесла Эдит, глядя на него с нежностью, – я полностью готова пойти на риск, если ты считаешь, что от меня тебе будет хоть какая-то душевная поддержка и польза.

– Душевная поддержка, да. Польза – нет, – пробормотал он, скорее себе самому, нежели ей.

В его душе шла борьба. Он с болью думал о том, что расстанется с женой едва ли не на пороге церкви. Какое горькое разочарование! Так вероятно бывает со всеми, кто женится по любви. От этой мысли у него начинало болеть сердце. Вместе с тем он знал, что Эдит будет страдать от жары, так как мать уже сказала ему об этом. Из письма, полученного из Каира, ему было известно, что холера была такой заразной, что все живущие там, а также в Александрии и Порт-Саиде европейцы, особенно, женщины и дети, которые могли позволить себе уехать из страны, уже это сделали. Имеет ли он право из эгоизма брать туда с собой в начале жаркого сезона не привыкшую к египетскому зною жену-англичанку, да еще во время эпидемии? Что, если она заболеет? Что, если с ней что-то случится? При одной только мысли об этом он побледнел и сказал:

– Эдит, я не хочу тебя расстраивать. Но мне кажется, тебе лучше подождать до конца лета, да и эпидемия к тому времени закончится. Тогда ты сможешь приехать ко мне в Каир. Или даже я смогу вернуться в Англию и забрать тебя.

– Как скажешь, дорогой, – ответила она со вздохом. – Ибо я не хочу спорить с тобой. Я бы предложила поехать вместе с тобой, по крайней мере, до Египта, но я не хочу стать для тебя обузой. Из меня скверная путешественница: в поезде меня укачивает, что уж говорить про корабль! Придется возвращаться, причем одной, да и кто позаботится в твое отсутствие о твоей матери? И все же, как ты думаешь, может, мне стоит рискнуть?

– Да, то есть, нет! Это просто абсурд! Черт бы побрал статс-секретаря и лорда Саутвика, а с ними заодно и все военное министерство до самых подвалов, куда бы я бросил все эти шиллукские племена! О, прости меня, я не должен говорить таких вещей в твоем присутствии, но честное слово, тут волей-неволей выйдешь из себя! – И в кои-то веки уступив порыву своей честной страсти, Руперт заключил ее в объятия и страстно поцеловал.

Эдит не сопротивлялась. Наоборот, даже улыбнулась и вернула ему один процент его ласк. Но даже столь бурное завершение их разговора не породило в ней желания оспорить соглашение, которого они достигли. Скорее, наоборот. Но хуже всего было другое – внезапное осознание этого наполнило ее чувством стыда, – что будь на месте Руперта Дик и получи он внезапный приказ отправиться в Египет, ни море, ни зной, ни вспышка холеры, которая внушала ей отвращение и страх, не остановили бы ее от того, чтобы сопровождать его туда.