Генри Хаггард – Рассвет (страница 98)
Артур из всех троих был наименее жизнерадостным, хотя время от времени старался присоединиться к веселью Милдред. Любой, кто хорошо знал его, мог бы сказать, что он страдает одним из своих припадков врожденной меланхолии, а физиономист, глядя на несколько мечтательные глаза и задумчивое лицо, вероятно, добавил бы, что Артур Хейгем никогда не был и никогда не будет вполне счастливым человеком.
Однако постепенно он, кажется, смог преодолеть влияние собственных мыслей, какими бы они ни были.
— А теперь, Артур, если вы уже окончательно проснулись, — начала, вернее, продолжила Милдред, — может быть, подойдете к окну? Я хочу вам кое-что показать.
— Вот я, к вашим услугам. И на что нужно смотреть?
— Хорошо. Посмотрите: видите вон то маленькое суденышко в бухте, справа от мыса Леу?
— Да, и оно необыкновенно хорошенькое; что это за судно?
— Что за судно? Это моя яхта.
— Ваша яхта?
— Боже милостивый, Милдред, неужели вы хотите сказать, что купили яхту и ничего мне об этом не сказали? Только подумайте! Какая хитрость — как я это называю!
— Да, моя дорогая Агата, у меня теперь есть яхта и готовая команда, а еще самая красивая кают-компания в мире, и спальные каюты, в которых даже вы сочтете за честь болеть морской болезнью, и камбуз с блестящей медной фурнитурой, и кок в белом колпаке, и паровое рулевое устройство, если вам захочется им воспользоваться, и все остальное…
— Ради бога, не тараторьте так! И что же вы собираетесь делать с этим белым слоном — теперь, когда вы его все-таки приобрели?
— Что делать? Ну, разумеется, кататься на нем. Леди и джентльмены… или, скорее, леди и джентльмен! К четырем часам дня вы оба должны быть одеты по-походному, или, вернее, по-морскому, потому что в пять часов мы отправляемся на Канары. Нет-нет, никаких возражений! Шкипер — я, и я жду, что мне будут беспрекословно повиноваться, иначе я закую вас в кандалы.
— Вы уже это сделали, — негромко сказал Артур.
— Милдред, я не поеду и все!
— Дорогая Агата, вы хотите сказать, что боитесь? Но послушайте, вы должны поехать; в этих субтропических водах никто не страдает морской болезнью, и с вашего позволения, я не думаю, что это хорошая идея — плыть нам с Артуром вдвоем. И потом, дорогая, подумайте только, каким прекрасным местом — в смысле насекомых — должны быть Канарские острова!
— Почему? — серьезно спросила Агата.
— О, ну, из-за всех этих маленьких птичек, которые там обитают. Из-за канареек!
— Но я думала, что они питаются конопляным семенем.
— О, нет, только не в их родной стране.
— Что ж, пожалуй, мне придется поехать, но я уверена, что однажды вы меня просто убьете этой своей манией морских прогулок, дорогая Милдред. Полагаю, в следующий раз нас ждет полет на воздушном шаре.
— Неплохая идея; я хотела бы увидеть вас в корзине воздушного шара, дорогая Агата.
— Милдред, я знаю, где стоит остановиться. В корзине воздушного шара вы меня не увидите никогда, ибо я на нем не полечу. Я уже прокатилась по Мадейре в санях — с меня вполне достаточно. Та поездка снится мне два раза в неделю!
— Что ж, моя дорогая, тогда я обещаю не приставать к вам с воздушным шаром — мы с Артуром полетим одни. Это была бы великолепная возможность для тет-а-тет. А теперь отправляйтесь и позаботьтесь о том, чтобы все было готово к четырем. Артур, не послать ли вам Джона в отель за вещами?
— Не лучше ли мне самому собрать чемодан?
— Ах, ну конечно же нет! Я хочу, чтобы вы помогли мне здесь, спустились вниз и поговорили со шкипером, потому что он будет подчиняться именно вашим приказам. Он совершенно восхитительный, моряк до мозга костей, вечно повторяет «Хей-хей» в прелестной старомодной манере. Разумеется, я не хочу, чтобы вы уходили — чего доброго, еще сбежите от меня, и что я тогда буду делать?
Артур рассмеялся и согласился. Усевшись к бюро, он написал записку, в которой просил управляющего отеля прислать его вещи в Квинта Карр вместе со счетом, так как в настоящее время он покидает Мадейру.
Остаток утра все провели в напряженной подготовке путешествия. Сундуки и чемоданы были собраны, а провизия отправлена на борт в количестве, достаточном для целой арктической экспедиции. Наконец, все было готово, и в начале четвертого они спустились по ступенькам, ведущим в крошечную бухту, и, погрузившись в ожидавшую их нарядную лодку, были благополучно доставлены на «Вечернюю звезду» — так называлась яхта. Артур предложил сменить название на «Милдред Карр», но его предложение было с возмущением отвергнуто.
«Вечерняя звезда» была прекрасным судном, небольшим и изящным, однако вполне пригодным для плавания в бурном море. Это была трехмачтовая брамсельная шхуна. Все ее оборудование внутри было совершенным, вплоть до деревянных панелей в салоне, расписанных под Ватто, и электрических звонков; кроме того, она с одинаковым успехом могла идти под парусами или под паром. В данном случае, поскольку не было ни малейшей спешки и яхте не угрожал ветер с берега, было решено не использовать паровую силу, поэтому гребной винт был поднят, и все было готово к самому восхитительному событию — неторопливому плаванию под парусом.
Артур был совершенно очарован увиденным, и Агата Терри разделила его восторг — пока они не тронулись в путь. Тут она обнаружила, что путешествие на почтовом пароходе было невинной шуткой по сравнению с плаванием на яхте. Короче говоря, несчастная Агата вскоре впала в обычное для нее состояние оцепенения. Милдред часто говорила, что на борту любого судна Агата впадает в спячку, словно садовая соня или медведь. Она не то чтобы страдала от морской болезни — просто лежала и спала, очень мало ела и совсем не могла думать.
— Между прочим, — сказал Артур, когда они уже вышли из бухты, — я не дал никаких распоряжений насчет моих писем.
— О! Ничего страшного, — небрежно ответила Милдред (они стояли рядом, перегнувшись через перила). — Все письма дождутся тебя в отеле «Майлз». Без десяти семь; этот ужасный колокол прозвенит через минуту, и нам подадут суп. Поскорее переодевайся к обеду, дорогой!
Глава LXV
Когда обед закончился — мисс Терри от него отказалась — они вновь вышли на залитую лунным светом палубу. Маленькое суденышко летело под парусами, скользя над водой, будто чайка с распростертыми крыльями. В тусклом полумраке Мадейра казалась всего лишь пятном на линии горизонта. Вся команда собралась на носу, за исключением рулевого, управлявшего судном с возвышения на мостике; и Артур с Милдред, сидя на палубе, оказались в полном одиночестве среди великого безмолвия звезд и моря. Милдред смотрела Артуру в лицо и видела написанную на нем нежность — эта ночь была создана для влюбленных. Слезы счастья стояли в ее глазах. Она взяла его за руку и положила голову ему на грудь.
— Я хотела бы плыть так вечно, только с тобой. Я никогда больше не хочу видеть землю или солнце, или любое другое море, кроме этого, или любые другие глаза, кроме твоих… слышать что-то о тех вещах, которые я когда-то знала… не хочу учиться, не хочу узнавать что-то новое. Если бы я могла выбирать, я бы попросила, чтобы прямо сейчас соскользнуть из твоих объятий в объятия вечного сна. О! Артур, я так счастлива сейчас… так счастлива, что едва осмеливаюсь заговорить, боясь разрушить чары… и мне так хорошо… так близко к небесам. Когда я вспоминаю всю свою прошлую жизнь, она кажется мне глупым сном, полным пустяков, о которых я не могу вспомнить ничего, кроме того, что они были пусты и бессмысленны. Но будущее хуже прошлого, потому что оно выглядит справедливым, а в цветах всегда прячутся змеи. Это заставляет меня бояться. Откуда мне знать, что принесет будущее? Я хочу, чтобы настоящее — восхитительное и вполне определенное настоящее, которое я держу в своих руках — могло длиться вечно.
— Кто знает, Милдред? Если бы человеческая раса могла предвидеть приятные сюрпризы, уготованные каждому из ее представителей — боюсь, человечество предпочло бы утопиться
Ламартин только выразил всеобщее чувство, когда писал это.
— О! Артур, я говорю тебе о любви и счастье, огромных, как море вокруг нас, а ты говоришь о «всеобщем чувстве». Вот оно, первое дуновение холода туманного грядущего — то, чего я и боюсь. Дорогой мой, смогу ли я — о, если бы ты знал мои сомнения! — смогу ли я однажды, если ты снова спросишь меня об этом, ответить тебе с чистой совестью «Артур, я выйду за тебя замуж…»
— Моя дорогая, я просил тебя об этом вчера вечером и сегодня прошу снова. В любом случае, до тех пор, пока ты не откажешь мне окончательно, я буду считать себя помолвленным с тобой, однако скажу откровенно — я предпочел бы, чтобы ты не отказывала, а вышла за меня… ради нас обоих.
— Как вы холодны и корректны, как ясно сознаете, в какое положение меня могут поставить наши отношения, и как по-джентльменски уверяете меня, что ваша честь всегда будет связывать вас со мной! Это слабая нить, Артур, в сердечных-то делах. Если Анжела снова станет моей соперницей — разве честь удержит тебя на моей стороне? Честь, пффф! Это как страшила в шкафу, которым пугала нас в детстве няня — теперь этим словом мужчины пугают непокорных женщин, хотя для них самих оно — пустой звук, почти лишенный смысла. Даже сейчас, в темноте, я вижу, как ты краснеешь, услышав