Генри Хаггард – Рассвет (страница 100)
В конце концов, пациентка впала в кому от нервного истощения, и доктор Уильямсон смог оставить ее на попечение коллеги-врача, за которым он незамедлительно послал, а также своего помощника. За сэром Джоном посылали, но он так и не появился. Было уже одиннадцать часов, а в час дня доктора Уильямсона ждали в качестве свидетеля на дознании по делу о смерти Джорджа Каресфута. Таким образом, в его распоряжении оставалось два часа, и он решил воспользоваться ими, заехав к Анжеле, которая все еще лежала в доме викария мистера Фрейзера.
Мистер Фрейзер услышал его шаги и встретил на маленькой подъездной аллее. Уильямсон вкратце рассказал ему о том, что только что видел и какова, по его мнению, дальнейшая судьба леди Беллами — судьба живого мертвеца. Замечание священника прозвучало многозначительно.
— И еще находятся в мире люди, которые утверждают, что Бога нет!
— Как самочувствие миссис Каресфут? — спросил доктор, чтобы переменить тему.
— Сегодня утром у нее был ужасный припадок, сильный бред, и нам пришлось привязать ее к кровати. Теперь она гораздо спокойнее, бедняжка. Вот, слышите?
В этот момент через открытое окно спальни они услышали нежный, хотя и неуверенный голос. Это был голос Анжелы, и она пела обрывки старинной матросской песни — одной из тех, которым ее научил Артур:
Не дожидаясь продолжения, священник и доктор поднялись по лестнице и вошли в спальню. Первым, кого они увидели, была стоявшая у кровати Пиготт, которую вызвали ухаживать за Анжелой, а за маленьким столиком в ногах кровати медсестра смешивала какое-то лекарство.
На самой кровати лежала Анжела, лишившаяся всех своих прекрасных волос — с раскрасневшимся, как в лихорадке, лицом, за исключением того места, где синяя борозда свидетельствовала о жестоком ударе хлыста ее мужа, с откинутой назад головой и странным блеском в безумных глазах. Она была привязана к кровати, через грудь у нее была натянута широкая лошадиная подпруга, но Анжела ухитрилась выпростать из-под нее одну руку и отбивала ею такт своей песне на одеяле. Она сразу же увидела мистера Фрейзера и, казалось, узнала его, потому что перестала петь и рассмеялась.
— Это довольно старая песня, не так ли?.. Кто-то научил меня ей… Но кто?.. Кто-то давным-давно… Но я знаю и другую песенку… знаю другую… Тебе понравится, ты ведь священник?
И она снова начала петь:
Внезапно она замолчала, вернувшись мыслями к недавней ужасной сцене с участием Артура — и начала цитировать его слова, порожденные в его сердце горечью и обидой.
— Ты несчастная женщина, ты знаешь, кто ты?.. Как тебе не стыдно!.. Разве вы не вышли замуж вчера?.. Совершенно верно, Артур — о да, совершенно верно!.. Что бы ты ни говорил обо мне, Артур, я все это заслужила… Артур, я так тебя люблю… Не будь ко мне строг — я так люблю тебя, дорогой!.. Убей меня, если хочешь, дорогой мой, но не говори со мной так… Я сойду с ума… Я сойду с ума! — и она разрыдалась.
— Бедняжка, она всю ночь только и делала, что говорила без умолку. Это просто разбивает мне сердце, святая правда! — Пиготт выглядела так, словно сама собиралась заплакать.
К этому времени Анжела уже перестала плакать и угрюмо уткнулась лицом в подушку.
— Совершенно ничего нельзя сделать, — с сожалением сказал доктор. — Мы можем только положиться на ее прекрасные физические кондиции и молодость. Она пережила целый ряд ужасных душевных потрясений, и очень сомнительно, что когда-нибудь она сможет преодолеть их. Жаль думать, что такое великолепное создание может окончательно лишиться рассудка, не так ли? Вы должны быть очень осторожны, Пиготт, и следить, чтобы она не причинила себе вреда; она в таком состоянии, что может выпрыгнуть из окна или перерезать себе горло. А теперь мне пора идти; сегодня вечером я снова зайду.
Мистер Фрейзер проводил доктора до ворот, где тот оставил свою коляску. Не успели они выйти из парадной двери, как Анжела снова встрепенулась, и они услышали, как она начала цитировать Гомера, а потом разразилась обрывками своих матросских песен.
— Высоко в вышине среди снастей распевает ликующий шторм… Прямо, как я! Я тоже пою… — затем последовал раскат безумного смеха.
— Очень печальный случай! Боюсь, у нее мало шансов, — пробормотал доктор Уильямсон.
Мистер Фрейзер был слишком взволнован, чтобы ответить.
Глава LXVII
Общественность в Марлшире была очень взволнована трагедией семьи Каресфут, а когда стало известно, что леди Беллами пыталась покончить с собой, волнение утроилось. Не часто самая скучная и почтенная часть общества в высшей степени скучного и почтенного графства получает такую тему для увлекательных пересудов, как эти два события. Мы можем не сомневаться, что дар небес был оценен должным образом: вся эта история до сих пор является излюбленной темой разговоров в тех краях.
Разумеется, члены светского общества окрестностей Роксема разделились на два лагеря. Все мужчины считали, что с Анжелой обошлись постыдно и подло, старшие и самые респектабельные дамы по большей части склонялись на другую сторону. Поскольку они привыкли смотреть на вещи с той точки зрения, которая представлялась наиболее благородной и приемлемой им самим, то и большого вреда в хитростях Джорджа Каресфута они не видели. Такой богатый человек, утверждали они, имеет полное право купить себе жену. Брак Анжелы был устроен, как и их собственный, на самой прочной имущественной основе, и женщина, которая восстала против мужа только потому, что любила другого мужчину, или еще из-за какой-нибудь романтической чепухи, заслуживала всего, что получила. Сошла с ума, да? Что ж, это было предупреждение! И аристократические матроны высокомерно задирали носы. Они чувствовали, что Анжела, сойдя с ума и вызвав всеобщее волнение, тем самым заявила пусть и молчаливый, но протест против общепризнанных правил брачной купли-продажи, практикуемой в этой стране не в меньшей степени, чем в каком-нибудь Зулуленде. Имея дочерей, которыми они могли распоряжаться и торговать, дамы Марлшира негодовали — и бедная Анжела в течение многих лет впоследствии слыла среди них «безнравственной девицей».
Однако низшие и более человечные слои общества не сочувствовали дамам Марлшира. Напротив, все они были за Анжелу и за пса Алека, который, как предполагалось, задушил «этого рыжего червя» Джорджа.
Дознание по делу Джорджа Каресфута проходило в Роксеме и представляло собой предмет величайшего публичного интереса. В самом деле, общественное возбуждение было настолько велико, что коронер, возможно, неосознанно, поддался его влиянию и позволил следствию немного выйти за рамки своей заявленной цели — установить действительную причину смерти — в результате чего многие детали злодейского заговора, от которого пострадала Анжела, стали достоянием общественности. Излишне говорить, что они не успокоили чувства возбужденной толпы. Когда Филип, проведя на свидетельской скамье один из худших часов в своей жизни, наконец, покинул здание суда, от его репутации, и так довольно потрепанной, остались лишь жалкие ошметки. Прием толпы, ожидавшей его у выхода, нельзя было назвать теплым. Выйдя через дверь для свидетелей, он очутился в конце длинного переулка, с обеих сторон которого виднелись довольно свирепые физиономии: от расправы толпу удерживало — и то с трудом — лишь присутствие пяти роксемских полицейских.
— Кто там продал свою дочь?! — рявкнул ему в ухо какой-то здоровяк.
— Подвиньтесь, сынки! Дайте-ка мне взглянуть на Иуду! — выкрикнула тощая маленькая женщина, выглядывая из-за спин парней, загораживавших ей обзор.
Толпа ухватилась за это слово.
— Иуда! — раздались крики. — Иди и повесься! Иуда! Иуда!!!
Как Филип выбрался из этой передряги, он и сам не понял, но каким-то образом ему это удалось.
Тем временем сэра Джона Беллами допрашивали в суде, и, несмотря на почти вызывающую невинность его внешности, дела сразу пошли не слишком гладко. Случилось так, что он попал в руки адвоката-конкурента, который ненавидел его до глубины души, имея на то все основания. Удивительно, между прочим, как враги окружают человека, попавшего в беду — так дикие собаки загрызают до смерти раненого товарища по стае. Оступившийся — беззащитен. Остался без защиты и сэр Джон. Адвокат стал настаивать на проведении допроса свидетелей — на том основании, что ему известно о мошенничестве, имевшем место в связи с предполагаемой смертью Артура Хейгема. Теперь вспомним, что сэр Джон в своей последней беседе с леди Беллами заявил, будто против него нет ни малейших улик и что невозможно замарать его разоблачением, которое должно вскорости настигнуть ее. В какой-то мере он был прав, но в одном пункте перехитрил сам себя, ибо на том самом дознании мистер Фрейзер под присягой заявил, что он (мистер Фрейзер) упоминал о смерти Артура Хейгема в присутствии сэра Джона Беллами, и тот никак ему не возразил.