Генри Хаггард – Рассвет (страница 101)

Напрасно сэр Джон лепетал, что мистер Фрейзер, должно быть, ошибается. И присяжные, и публика явно не верили ему, и, хотя его протесты были приняты, когда он покинул свидетельское место, в суде не осталось ни одного человека, который не был бы уверен в причастности сэра Джона к заговору; если говорить о репутации сэра Джона, то она была полностью уничтожена. Юридически против него действительно не было ни единой улики, но общественное мнение требовало, чтобы был найден козел отпущения — и теперь сэру Джону предстояло стать этим несчастным животным.

К тому времени, как он добрался до выхода на улицу, впечатление, что он приложил руку к этому делу, каким-то таинственным образом передалось толпе снаружи. Многие в этой толпе затаили на сэра Джона старые обиды, которые давно грозились «уладить с адвокатишкой Беллами», как только подвернется такой случай. Когда он переступил порог, совершенно не подозревая о приветствии, которое его ожидало, раздался ужасный вопль, за которым последовала целая буря улюлюканья и свиста.

Сэр Джон побледнел и стал искать пути к бегству, но полицейский, выпустивший его, запер за ним дверь, и вскоре разъяренная толпа собралась прямо вокруг него.

— А вот и тот, с которого началось это плавание! — проревел чей-то голос, как только наступило кратковременное затишье.

— Джентльмены… — пропищал перепуганный сэр Джон, и весь румянец разом сбежал с его щек. Он нервно потирал свои белые ручки.

— Ага! Да он же отравил свою бедную жену! — кричала какая-то женщина с ребенком.

— Леди… — пискнул сэр Джон страдальческим тоном.

— Бей его! — завопил милый мальчик лет десяти.

Слово отрока не разошлось с делом, и тухлое яйцо немедленно разбилось прямо о внушительный лоб сэра Джона.

— Нет-нет, погодите! — крикнула женщина, назвавшая Филипа Иудой. — Почему бы нам не бросить его в пруд? Там всего два фута воды, он не утонет, зато изваляется в грязи. А уж потом забрасывайте, чем хотите.

Эта идея была встречена с одобрением, и, несмотря на все его собственные усилия, вяло поддержанные пятью полицейскими, сэр Джон с ужасом обнаружил, что толпа крепких парней толкает его к грязному утиному пруду, как аристократа к гильотине. Вскоре они прибыли на место казни, а затем последовало самое болезненное переживание за всю его жизнь — впоследствии любое напоминание об этом инциденте приводило сэра Джона в страшное волнение.

Двое сильных мужчин, совершенно не обращая внимания на его вопли и причитания, схватили его за лодыжки, а двое еще более сильных, чем они, схватили его за пухлые и нежные запястья; затем, под руководством косоглазой женщины, они стали раскачивать его из стороны в сторону. Как только предводительница сочла амплитуду достаточной, она крикнула: «Давай!» — и сэр Джон взлетел, словно ласточка, но только для того, чтобы приземлиться, когда его летные способности иссякли, прямо посреди утиного пруда.

Секунд через десять из пруда воздвигся столб склизкой грязи и, пошатываясь, направился к берегу, где толпа маленьких мальчиков, каждый из которых держал в правой руке что-то неприятное, с нетерпением ожидала его прибытия. Косоглазая женщина созерцала грязную фигуру с величайшим удовлетворением.

— Однажды он меня продал, — пробормотала она, — но теперь мы квиты. Давай, ребята, пусть он получит как следует!

Однако опустим завесу над этой слишком болезненной сценой. После происшествия сэр Джон Беллами несколько дней чувствовал себя очень плохо, а когда пришел в себя, то навсегда отряхнул с башмаков пыль Роксема.

Глава LXVIII

Примерно две недели спустя, когда всеобщее возбуждение, вызванное трагедией Каресфутов, было частично вытеснено зловещим детоубийством и драматическим самоубийством, в состоянии Анжелы произошли перемены к лучшему. Однажды ночью, около полуночи, после необычайно сильного приступа бреда, она внезапно заснула и проспала всю эту ночь и весь следующий день. Около половины десятого следующего вечера в ее комнате появились наблюдатели, а именно Пиготт, мистер Фрейзер и доктор Уильямсон. Последний, как раз пытавшийся понять, что означает этот глубокий сон, очень удивился, увидев, как она села на кровати, прислушиваясь, как будто могла услышать нечто, сильно ее заинтересовавшее — словно паутина, опутавшая ее, на время спала — затем горько заплакала и внезапно закричала, и в этом крике сплелись живая мука и страстный упрек:

— Артур! Артур!

Затем она снова опустилась на подушки, забывшись на несколько минут.

Это был тот же вечер, когда Милдред и Артур сидели вместе на палубе «Вечерней звезды».

Наконец, Анжела открыла глаза, и доктор увидел, что в них больше нет дымки безумия, одна лишь тревога. Сначала ее взгляд упал на Пиготт.

— Беги, няня! — сказала она. — Беги и останови его, он не мог уйти далеко. Приведите его ко мне, быстрее, или он уйдет навсегда.

— Кого ты имеешь в виду, дорогая?

— Артура, конечно же, Артура!

— Тише, Анжела, — сказал мистер Фрейзер, — он давно ушел, вы были очень больны…

Она ничего не ответила, только уткнулась лицом в подушку и тихо заплакала, очевидно, не столько от усталости, сколько по какой-то другой причине, а потом снова заснула.

— Ее разум спасен! — воскликнул доктор Уильямсон, как только они оказались за дверью.

— Благодаря Провидению и вам, доктор.

— Только благодаря Провидению. Тот случай, в котором я мало что мог сделать… или вообще ничего не мог. Это самое милосердное избавление от недуга. Все, что вам нужно сейчас делать, — это держать ее в полном покое и, главное, не позволять ее отцу приближаться к ней. Я сам скажу ему… Леди Беллами? О! Примерно в том же состоянии. Она странная женщина, никогда не жалуется и редко разговаривает, хотя дважды я был свидетелем, как у нее сдали нервы… В ее случае, к сожалению, никаких изменений не предвидится до самого конца. До свидания, завтра я вернусь.

После этого выздоровление Анжелы пошло сравнительно быстро, хотя, конечно, от последствий столь сильного потрясения нервной системы нельзя было избавиться за один день. Хотя она более и не была безумной, но все еще пребывала в расстроенном состоянии ума и была подвержена странным снам или видениям. Одно из них, посещавшее ее несколько ночей подряд, произвело на нее большое впечатление.

Сначала ей показалось, что она проснулась посреди ночи, и ее охватило чувство неизмеримого пространства, бесконечной тишины и глубокого одиночества. Ей показалось, что она стоит на возвышении в конце огромного зала, по которому тянутся бесконечные ряды колонн, поддерживающих чернильно-черное небо-крышу. В зале не было света, но она могла все ясно видеть; не было ни звука, но она могла слышать тишину. Только мягкое сияние исходило от ее глаз и лба. Она не боялась, хотя и была одинока, но чувствовала, что скоро что-то придет и положит конец ее одиночеству. И так она стояла много лет или веков — она не могла сказать, сколько именно — пытаясь постичь тайну этого величественного места и наблюдая, как свет, струящийся с ее лба, падает на мраморный пол и колонны или пронизывает тьму, словно падающая звезда — только для того, чтобы открыть новые глубины тьмы за теми, которые он пронзил.

Наконец с небесной крыши, которую никогда не потревожило даже легкое дуновение ветерка, мягко опустилась снежинка величиной с голубиное крыло; однако она была кроваво-красной, и в ее центре сиял чудесный свет, отмечавший ее падение сквозь тьму. Когда она бесшумно скользнула вниз, Анжеле показалось, что она видит человеческое лицо… Снежинка вспыхнула на мраморном полу, и красный снег растаял и превратился в кровь, но свет, сиявший в ее сердцевине, остался чистым и ровным.

Снова подняв глаза, Анжела увидела, что свод над ней был густо усеян тысячами и тысячами этих снежных хлопьев, каждое из которых светилось, словно алая лампа, и каждое отбрасывало свою собственную тень. Одна из теней была похожа на Джорджа, и Анжела вздрогнула, когда та пролетела мимо. Едва касаясь мраморного пола, алые хлопья таяли, превращаясь в кровь; некоторые светящиеся сердцевины сразу угасали, но большая часть продолжала гореть, и, в конце концов, пола стало не видно — повсюду разливалось море крови, усеянное мириадами огоньков…

И тогда Анжеле все стало ясно, потому что в ее голове зазвучал голос, возвестивший, что это одно из Божьих хранилищ для человеческих душ; что свет — это душа, а красный цвет снега, превращающийся в кровь, — это грех, который во время своего земного перехода запятнал ее первозданную чистоту. Алое море крови перед ней было свидетельством зла, совершившегося на ее веку; от каждой души исходило что-то, пополнявшее его ужасные воды.

Наконец, красный снег перестал падать, и звук, который не был голосом, но все же говорил, прорезал тишину, спрашивая, все ли готово. Голос, звучавший в ее голове, ответил: «Нет, не пришел еще тот, кто должен увидеть». Затем, взглянув вверх, Анжела увидела, как за много миль от нее яркое существо с полусложенными крыльями быстро приближается к ней по воздуху, и она поняла, что это Артур, и одиночество покинуло ее. От его дыхания рядом с ней разлилось сияние, и снова раздался бестелесный, но громовой голос: «Дай пролиться живой воде и очисти грехи этого поколения!»