Генри Хаггард – Рассвет (страница 93)
В дверях Филип остановился, как будто не собирался входить.
— Входите же, — сказала леди Беллами, — вы, разумеется, не боитесь мертвеца?
— Мертвых я боюсь гораздо больше, чем живых, — пробормотал Филип, но все же вошел и прикрыл за собой дверь.
Как только ее глаза привыкли к сумраку, леди Беллами подошла к телу и, откинув простыню, долго и пристально смотрела на изуродованное лицо, на губах которого все еще стояла кровавая пена.
— Вчера вечером я сказала ему, — сказала она, наконец, Филипу, — что мы никогда больше не встретимся при жизни, но я не думала, что увижу его так скоро. Знаете ли вы, что когда-то я любила все это… этот извращенный мозг, направляемый единственной волей, перед которой я когда-либо склонялась? Но любовь ушла навсегда прошлой ночью, цепь порвалась, и теперь я могу смотреть на него без единого вздоха или сожаления, не испытывая ничего, кроме, разве что, отвращения. Вот лежит человек, который погубил меня — вы знали об этом? Мне все равно, кто теперь это знает… он погубил меня сознательно и хладнокровно, не заботясь ни о чем; вот он, мой суровый надсмотрщик, которому я служила столько лет… негодяй, толкнувший меня против моей воли на мое последнее преступление, ставшее одновременно и моей наградой. Собака отдала ему должное; смотрите, ее зубы все еще держат его, возможно, так же крепко, как воспоминания о его преступлениях удерживают его там, куда он ушел. Пожалеть его? Оплакивать его? О, нет! Я могу только проклинать его, ибо он лжец, злодей, чудовище, дьявол — вот кем он был!
Она замолчала, и даже в тусклом свете Филип видел, как вздымается ее грудь и как вспыхивают от возбуждения огромные глаза.
— Не надо так говорить о мертвых, — тихо сказал он.
— Вы правы, — ответила она, — он вышел за пределы досягаемости моих проклятий, но мысль обо всех страданиях, которые я перенесла от его рук, на мгновение свела меня с ума. Прикройте его снова, прикройте это мерзкое тело, удерживавшее еще более мерзкую душу; одно уйдет в землю, другая — в назначенное ей место, юдоль скорби. Как это происходит?.. Возмездие за грех — смерть… Да, это верно. Он мертв; первый удар пришелся на него, это тоже верно, и я вот-вот умру… а вы? Что будет с вами, Иуда и заговорщик, а? Вы же не думаете, что сможете спокойно наслаждаться своими кровавыми деньгами?
— Что вы имеете в виду? — нервно спросил Филип; необузданные манеры леди Беллами пугали его.
— Ну надо же! Да то, что вы самый жалкий лжец из всех. Этот человек, по крайней мере, пошел на преступление ради своей страсти. Беллами вступил в заговор, чтобы удовлетворить тайную месть мне, бедный дурак; я действовала сначала по принуждению, а затем ради самой игры, ибо если я за что-то берусь, то всегда добиваюсь успеха… Но вы, Филип Каресфут, вы продали свою плоть и кровь за деньги, за клочок земли — и вы хуже всех, хуже Джорджа, потому что даже жестокая любовь благороднее, чем жадность, подобная вашей. Что ж, каков грех, таково и наказание.
— Это ложь! Я верил, что он умер…
— Вы поверили, что Артур Хейгем мертв?! Тогда я совершенно неправильно прочитала ваши мысли, когда мы встретились на дороге в рождественский день. Вы
Филип больше не мог этого выносить. Со сдавленными проклятиями он выскочил из комнаты. Вскоре она последовала за ним и увидела, что он стоит перед домом, вытирая холодный пот со лба.
— Проклятая вы женщина, — сказал он, — уходите и никогда больше не приближайтесь к этому дому!
— Я никогда больше не приду в этот дом, — кивнула она. — А вот и мой экипаж. Прощайте, Филип Каресфут. Вы теперь очень богатый человек — даже не знаю, сколько вы теперь стоите. Вам необычайно повезло — вы достигли своей цели. Мало, кому это удается. Пусть же это принесет вам счастье! Хотите быть счастливы — убейте свою совесть не позволяйте суевериям влиять на вас. Но, между прочим, вы ведь знаете французский, не так ли? Тогда вот максима, которую на прощание я рекомендую вашему вниманию — в ней есть доля правды:
И она ушла.
«С меня должок за то, что он заманил Джорджа в это дело, — думала леди Беллами, когда ее коляска быстро катила по аллее, вдоль которой рос густой орешник, — но я полагаю, что отплатила ему сполна. Шип, который я посадила в его сердце, будет гноиться и нарывать, пока он не умрет. Суеверия, поселившиеся и набравшие силу в его слабом уме, превратят его мир в ад — и это именно то, чего я ему желаю».
Вскоре она остановила экипаж и пешком поднялась на вершину небольшого холма, возвышавшегося над тем, что когда-то было поместьем Айлворт-Холл, а теперь превратилось в черные дымящиеся руины на фоне идиллического пейзажа. Белый фасад дома все еще стоял, хотя и расколотый сверху донизу, и сквозь его пустые оконные проемы заходящее солнце лило широкие потоки огня — словно пламя, сияющее сквозь глазницы гигантского черепа.
— Славная работа, — сказала она, — и все же как я была слепа! Мне следовало бы знать, что он говорил правду, утверждая, что писем там нет. Мое ремесло подвело меня — оно всегда подводит в самый нужный момент. Я понадеялась, что огонь каким-то образом доберется до них…
Приехав в Рютем-Хаус, она обнаружила, что сэр Джон уехал, забрав с собой багаж и оставив ей сообщение, что он собирается остановиться в гостинице в Роксеме. В холле на столике лежала повестка — леди Беллами приглашалась на разбирательство по делу о смерти Джорджа Каресфута, которое должно было состояться завтра… Она разорвала повестку. Затем она поднялась наверх и оделась к обеду так роскошно, что горничная сочла нужным напомнить ей об отсутствии гостей.
— Нет, гостей не будет, ты права, — сказала леди Беллами со странной улыбкой, — но сегодня вечером у меня торжественный выход. Подай мне мое сапфировое ожерелье.
Она пообедала в одиночестве, а потом пошла в гостиную и, открыв секретер, прочитала и сожгла множество бумаг.
— Вот ключи к моим знаниям, — сказала она вслух, когда они замерцали и превратились в пепел. — Никто не пожнет плодов моих трудов, и все же жаль — я была на верном пути, и хотя я никогда не смогла бы преуспеть, другой, возможно, прошел бы дальше меня… У меня был ключ, но я не могла отыскать замок. Я должна пройти через это сейчас… Я не могу жить, лишенная и успеха, и своей тайной силы, и я никогда не смогу начать все заново и еще раз подняться по этой лестнице…
Затем из потайного ящика она извлекла маленький флакончик, плотно закупоренный и запечатанный воском. Она внимательно осмотрела его на свет, поднеся к лампе.
«За эти двадцать лет мое лекарство не пострадало, — подумала она. — Оно все еще выглядит тем, чем является — достаточно сильное, чтобы убить великана, и достаточно тонкое, чтобы не оставить ни следа на ребенке».
Затем она закрыла ящик и секретер и, подойдя к открытому окну, посмотрела на звезды, а затем вниз, на тени, отбрасываемые облаками, когда они скользили поверх луны.
— Тени, — задумчиво произнесла она, — тени внизу и проблески света между тенями… в точности, как наша жизнь. Свет наверху — чистый, ясный, вечный — как жизнь вечная. А между ними — ночь, и над ними обоими — звезды…
Где в этой необъятности я разыщу для себя место? О, если бы я могла спать вечно! Да, это было бы лучше всего — погрузиться в бесконечный сон, нерушимый и крепкий, раствориться в прохладных просторах ночи и вечно лежать в ее огромных объятиях. О, Ночь! Единственная, кого я когда-либо любила, ты несешь свой сон миллионам утомленных путников — принеси же мне сон вечный. Но нет, звезды выше ночи, а выше звезд — что? Да, час, которого я страшусь телом, как и всякий смертный, и все же осмеливаюсь желать всей душой, настал. Я собираюсь отринуть Время и перейти в Вечность, чтобы прыгнуть с головокружительных высот Пространства в неопределенные объятия Бесконечности. Еще несколько минут — и моя сущность, моя самая живая часть начнет свой бесконечный путь и, пролетев высоко над этими звездами, найдет источник того знания, из которого она уже пила… и будет пить и пить, пока не вырастет, как сам Бог — и сможет тогда без страха узреть Истину и не ослепнуть… Таковы мои большие надежды. И все же — что, если ад существует! Жизнь моя была исполнена зла, грехов на мне много. Что, если существует некая мстительная Сила, ожидающая, как думают некоторые, чтобы стереть меня в порошок, а затем наделить каждую раздавленную частицу индивидуальным чувством бесконечного страдания? Что, если ад существует? Через несколько минут — или то, что покажется всего лишь несколькими минутами, ибо для бестелесного духа времени не существует, даже сон длиной в миллиард лет для него лишь один вдох — я решу для себя эту проблему. Я узнаю, о чем безумно и напрасно просят все охваченные паникой миллионы людей! Да, я узнаю, существует ли ад! Что ж, если так, то я буду править там, ибо сила присуща моей душе. Позвольте же мне больше не колебаться, а пойти и решить проблему… пока я не испугалась. Боюсь… я не боюсь! «Во мне живет бессмертная тоска…» Кто это сказал? О, Клеопатра! Интересно, была ли Клеопатра красивее меня? Я уверена, что она не была так уж могущественна, ибо если бы на ее месте была я, Антоний изгнал бы Цезаря из Египта. О, если бы я могла любить чистой и совершенной любовью, как это делают другие женщины, и связать свою судьбу с судьбой какого-нибудь великого человека — существа, родственного мне по натуре… Тогда я была бы добра и счастлива, и он правил бы этой страной. Но Рок и Судьба, испугавшись того, что я должна сделать, связали мою жизнь с бездушным животным! Увы! Как и он, я пала — пала безвозвратно!