Генри Хаггард – Рассвет (страница 83)

— Что ж, должна сказать, Анжела, вы без особых усилий разрушаете жизнь своего отца, чтобы удовлетворить свои сентиментальные прихоти. Должно быть, приятно иметь детей, которые так помогают тебе в старости.

Анжела вспомнила слова мистера Фрейзера о долге перед отцом — и во второй раз за этот день вздрогнула от насмешки леди Беллами; но поскольку она промолчала, гостье ничего не оставалось, как оставить эту тему и проститься.

Однако перед отъездом леди Беллами перекинулась несколькими словами с Филипом, напомнив ему о серьезном состоянии здоровья Джорджа и условиях завещания его отца, а также о том, что он должен оказывать давление на Анжелу. Она была несколько — впрочем, не сильно — удивлена, когда он отказался, заявив:

— Я не знаю, до каких глубин вы дошли в этом деле, и не мое дело расспрашивать вас об этом, но я выполнил свою часть сделки и надеюсь, что вы выполните свою. Если вы сумеете заключить брак Анжелы с Джорджем, здоровым или больным, на тех условиях, о которых я с ним договорился, я не стану чинить препятствий; но что касается моих попыток принудить Анжелу к этому, то я никогда не возьму на себя такую ответственность, да и она не станет меня слушать. Если она сама заговорит со мной на эту тему, я расскажу ей, как подобное решение может пойти на пользу семье, и предоставлю ей самой решать эту проблему. Более ничего от меня не ждите.

Глава LII

Через три дня после разговора с леди Беллами Анжела получила письмо следующего содержания:

«Айлворт-Холл, Роксем, 2 мая.

Дорогая Анжела,

моя добрая и преданная подруга, леди Беллами, рассказала мне, что говорила с вами о предмете, который очень близок моему сердцу, и что вы решительно отказались иметь с этим предметом что-либо общее. Конечно, я знаю, что это дело целиком и полностью находится в вашей компетенции, но все же осмелюсь изложить вам следующее. Я знаю, что между нами были некоторые болезненные моменты — моменты, о которых при нынешних обстоятельствах лучше было бы и вовсе забыть. Итак, во-первых, я прошу вас выбросить их из головы и судить о том, что я предлагаю, с совершенно иной точки зрения.

Я пишу, Анжела, чтобы просить вас выйти за меня замуж, это правда (так как, к сожалению, мое здоровье не позволяет мне просить вас лично), но это совсем не то предложение, которое я сделал вам в переулке, когда вы так сурово мне отказали. Теперь я лишь хочу, чтобы брак этот состоялся, чтобы я мог избежать строгих положений завещания вашего деда, которое, хотя и запрещает мне вернуть эти поместья обратно вашему отцу или его потомству, к счастью, не запрещает фиктивной продажи и урегулирования при этом суммы или чего-либо еще. Однако я не стану беспокоить вас этими юридическими подробностями.

Короче говоря, я занял место вашего отца в юности и теперь стремлюсь сделать все, что в моих силах, чтобы исправить это, но в настоящее время совершенно не в состоянии это сделать. Независимо от этого, мне больно думать о том, что поместье уйдет из рук старинного рода, и я хотел бы быть уверенным, что вы, единственная женщина, к которой я испытывал настоящую привязанность, когда-нибудь вступите во владение им. Конечно, как вы понимаете, брак был бы не более чем формальностью, и если, как мне сказали, вы возражаете против того, чтобы он прошел через церковные церемонии, его можно было бы узаконить просто в конторе.

Пожалуйста, поймите, Анжела, что я не хочу давить на вас: вам и только вам решать. Но вы должны принять решение побыстрее, потому что я умираю и хочу так или иначе выкинуть этот вопрос из головы, чтобы иметь возможность полностью посвятить себя рассмотрению вопросов, куда более важных для человека в моем положении, нежели женитьба и замужество.

Дорогая Анжела, с любовью и всегда ваш

Джордж Каресфут.

Помните, что в этом деле вы должны учитывать не только свои чувства, но и интересы своего отца».

Получение этого письма повергло Анжелу в величайшее смятение. Оно было написано таким учтивым и сдержанным тоном, что невольно убеждало в искренности и правдивости писавшего. Если бы она была всего лишь обеспокоена, то не колебалась бы долго, но мысль о долге перед отцом поднялась перед ней, как грозовая туча. В чем состоял ее истинный долг в данных обстоятельствах? Вот в чем загвоздка!

Она отнесла письмо мистеру Фрейзеру и спросила его совета. Он внимательно прочитал письмо и долго думал, прежде чем ответить. Мысль о том, что Анжела может выйти за кого-то замуж, пусть даже формально, была ему отвратительна, но он был слишком честным и добросовестным человеком, чтобы позволить своим личным симпатиям или антипатиям вмешиваться в то, что он считал долгом. И все же, в конце концов, он обнаружил, что не может составить о письме никакого определенного мнения.

— Дорогая моя, — сказал он, — все, что я могу предложить — так это отнести письмо вашему отцу и выслушать, что он скажет. В конце концов, именно он должен больше всего заботиться о вашем истинном благополучии. Именно в его руки — я сам это слышал — ваша мать в самых возвышенных выражениях вручила вас и вашу судьбу. Дайте прочитать это своему отцу, дорогая, нет совета лучше, чем совет отца.

Если бы означенным отцом был сам мистер Фрейзер, это, несомненно, было бы правдой. Однако, хоть он и знал Филипа Каресфута много лет, и был посвящен в большую часть его истории, он все еще не понимал его по-настоящему. Его собственная открытая и бесхитростная натура с трудом подозревала зло в другом человеке, особенно, если этот другой являлся отцом той, на которую мистер Фрейзер смотрел как на земное воплощение всего самого святого и чистого.

Анжела вздохнула и повиновалась — вздохнула от сомнений, повиновалась из чувства долга. Придя домой, она молча протянула письмо Филипу, а он молча прочел его.

— Я хотела бы знать ваше мнение, отец, — сказала девушка. — Я хочу поступить правильно. Вы же знаете, какую боль причинило мне все случившееся. Вы знаете — а если и не знаете, то должны были догадаться — до какой степени разрушена моя жизнь. Что же касается этого брака… то мне противна даже мысль о нем; лично я скорее пожертвовала бы полусотней имений, чем согласилась бы на подобное, но я знаю, что должна думать о других; мистер Фрейзер говорит мне, что мой долг — посоветоваться с вами, что вы, естественно, будете блюсти мои интересы строже всех на свете, что именно в ваши руки и вашему попечению моя мать вверила меня, находясь на смертном одре. Отец… — тут она заломила руки и посмотрела ему прямо в лицо своими серьезными глазами. — Мистер Фрейзер прав, решать вам. Я полностью доверяю вам и оставляю бремя принятия решений, положившись на вашу честь и великодушие; только прошу: пощадите меня, если можете.

Филип встал и подошел к окну, чтобы скрыть явное волнение на лице и дрожь в руках. Он чувствовал, что настал решающий момент. Вся его жалкая софистика, все его жалкое лавирование и попытки возложить ответственность за свои поступки на других — все это обрушилось сейчас на его собственную голову. Дочь пришла к нему и возложила на него непосильное бремя. Что он должен ей ответить? На мгновение тени — для него это всегда были лишь тени — добрых ангелов взяли верх, и он уже собирался повернуться и смело посмотреть дочери в лицо, ибо чувствовал в тот момент, что у него достанет на это сил… и сказать, чтобы она не имела никаких дел с Джорджем и его предложениями. Но даже в тот момент, когда он уже повернулся, чтобы повиноваться этому импульсу, его взгляд упал на крышу Айлворт-Холл — усадьба стояла на холме и была хорошо видна из Аббатства — и в тот же миг его разум устремился к месту, где открывался особенно удачный вид на крышу старого дома, куда он так часто взбирался мальчиком, чтобы полюбоваться на прекрасную страну, раскинувшуюся вокруг; луга и леса, засеянные поля — все это было для него связано с единственно возможным ответом. Он все еще поворачивался к Анжеле, но — так стремителен наш разум — уже изменил характер этого ответа. Реальный демон жадности прогнал прочь бедные ангельские тени.

— Для тебя, Анжела, не такая уж большая жертва — пройти через эту формальность; он умирает, и тебе даже не нужно менять имя. Эти земли принадлежат мне по праву и будут после твоими. Мое сердце будет разбито, если я потеряю их после всех этих лет непосильного труда, который я затратил, чтобы накопить достаточно денег для их выкупа. Но я не хочу принуждать тебя. Коротко говоря, я оставляю это решение тебе, полагаясь на твое великодушие, как ты полагалась на мое.

— А если я выйду замуж за дядю Джорджа, и он все-таки не умрет — каково будет мое положение? Вы должны ясно понимать, что я никогда не стану его женой даже для того, чтобы спасти нас всех от голодной смерти.

— Тебе нет нужды мучить себя этим вопросом. Он уже мертвец; через два месяца он будет покоиться в фамильном склепе.

Анжела молча склонила голову и ушла — оставив Филипа сгорать на костре собственной неуемной жадности, в тени которого таился ужас.

На следующее утро Джордж Каресфут получил следующее письмо: