Генри Хаггард – Рассвет (страница 85)
Веселые глазки сэра Джона блеснули невыразимым весельем, а полные губы его жены скривились в невыразимом презрении.
— Вы считаете поцелуи до того, как получили их, — сказала она. — Филип придет сюда сегодня днем, чтобы подписать документы?
— Да, они лежат в соседней комнате. Хотите взглянуть?
— Да, хочу. Ты идешь, Джон?
— Нет уж, спасибо. Я больше не желаю, чтобы ваша светлость угощала меня очередными пророчествами. Я уже давно умыл руки и стараюсь держаться подальше от этого дела. Лучше останусь здесь и почитаю «Таймс».
Джордж, опираясь на руку леди Беллами, вышел.
Как только они ушли, сэр Джон отложил «Таймс» и внимательно прислушался. Затем он встал и задвинул засов двери, которая вела в холл, тем самым уменьшив вдвое шансы на то, что ему помешают. Затем, прислушиваясь на каждом шагу, вытянув вперед шею и круглое лицо, теперь уже совершенно серьезное, и глядя вокруг, словно какой-нибудь усатый кот, крадущийся к кувшину со сливками, он на цыпочках подобрался к железному сейфу, стоявшему в углу комнаты. Здесь он снова прислушался, потом вынул из кармана маленький ключик и вставил его в замок; ключ повернулся без труда.
— Пре-лест-но! — пробормотал сэр Джон. — Но теперь самое трудное…
Взяв другой ключ, он вставил его в замочную скважину внутреннего отделения сейфа. Ключ не поворачивался.
— Еще разочек! — прошептал Беллами, не оставляя своих попыток. — А! Вот и сделано!
Дверца открылась. Сэр Джон быстро извлек две толстые пачки писем. Они были написаны рукой леди Беллами. Потом он снова запер отделение и весь сейф, спрятал ключи в карман брюк, а письма — в карманы пальто, по одному в каждый, чтобы они не выпирали и не вызывали подозрений. Затем он отпер дверь в холл и, вернувшись в кресло, дал волю приступу ликования, слишком глубокому, чтобы выразить его словами.
— Наконец-то! — шепотом воскликнул он, потрясая своим пухлым маленьким кулачком в ту сторону, куда ушли Джордж с леди Беллами, — наконец-то, после двадцати лет ожидания, вы в моей власти, миледи! Время свершило свою месть, и если до того, как вы станете на сорок восемь часов старше, вы не познакомитесь с горечью, что хуже самой смерти… то меня зовут не Джон Беллами. Я отплачу вам за каждую каплю своих слез, и с процентами, миледи!
Потом он успокоился и, позвонив в колокольчик, велел слуге передать леди Беллами, что он пойдет домой пешком. Когда же часа через полтора она добралась до Рютем-Хаус, то обнаружила, что ее мужа внезапно вызвали в Лондон по делам.
Ночью Анжела в отчаянии бросилась на пол, раскинув руки крестом, и заплакала о своем умершем возлюбленном и о позоре, который омрачил ее жизнь. И луна, плывущая по небу, холодно сияла на ее белоснежном одеянии и неподвижной фигуре, играя на бурном золоте ее распущенных волос, заливая светом всю комнату, пока белый пол не засверкал, как серебряный ковчег, и Анжела не уподобилась безутешной плачущей святой. Затем она поднялась — и предалась скудному отдыху, который только могут позволить себе изможденные плоть и душа…
Той же ночью Джордж Каресфут без сна метался по большой гостиной своего дома, словно тигр в клетке, и глаза его горели адским огнем, а взгляд был неотрывно устремлен на окна, выходящие на Братемское Аббатство.
— Завтра, завтра… — бормотал он до тех пор, пока первый луч восходящего солнца не бросил кроваво-красный отсвет на его изможденное тело, а затем, омыв в его лучах свои худые руки, Джордж обессиленно опустился на землю, ликующе шепча: — Не завтра, а сегодня!
В ту ночь леди Беллами сидела у открытого окна, то и дело поднимая и устремляя свои темные глаза на звездное небо.
— Это бесполезно, — пробормотала она, наконец. — Мои знания подводят меня, мои расчеты сбились из-за величины, которую я не могу отследить. Я стою лицом к лицу с комбинацией, которую не могу разгадать. Позвольте-ка мне попробовать еще раз!.. Ах, предположим, что неизвестная величина есть направляющая воля, которая в критический момент разрушает законы мироздания и отменяет даже неизменность вечных звезд! Я слышала о таком… Позвольте же мне изменить положение наших противостоящих планет… и тогда, видите ли, все будет ясно как день. Джордж исчезает… это я знала и раньше…
Глава LIV
Договорились, что на другой день Анжела и ее отец поедут в Роксем — там имелась регистрационная контора — и туда же прибудет Джордж; по окончании скромной церемонии обе стороны разъедутся по домам. Приглашали и мистера Фрейзера, однако он отказался, попросив извинить его отсутствие.
Исполняя этот уговор, Анжела и ее отец покинули Аббатство около десяти часов и в полном молчании отправились в Роксем. Как ни странно, Анжела никогда прежде не бывала в городе, и, несмотря на подавленное состояние ее разума, новый вид оживленных улиц очень заинтересовал ее и отвлекал от мрачных мыслей, пока они не дошли до самых дверей конторы. Их вместе с Филипом встретили и провели в приемную — и тут, по какой-то необъяснимой причине, Анжелой овладел не просто страх, но ужас перед грядущей церемонией, которая теперь вырисовывалась перед ней совершенно отчетливо и живо.
— Отец, — сказала она вдруг после минутного колебания, — я еду домой. Я не стану доводить это до конца.
— Что ты имеешь в виду, Анжела?
— Я имею в виду то, что говорю. До сих пор я не понимала, как все это ужасно; сейчас ко мне снизошло откровение. Пойдемте, я хочу уйти.
— Анжела, не будь дурой! Ты забываешь, что Джордж будет здесь через минуту и что все соглашения уже подписаны!
— Пусть он возвращается обратно, а соглашения будут аннулированы. Я не желаю продолжать это.
Филип к этому времени был почти вне себя от беспокойства. После стольких лет изнурительных трудов, когда он, по счастливой случайности, все же поднес вожделенную чашу к своим губам — неужели она будет отнята у него? Неужели сладкие мечты, в которые он был погружен последнее время, и которые так близки к осуществлению — просто растают в воздухе? Неужели он все-таки потеряет свою землю после того, как почти вернул ее, после того, как уже держал в руках — любовно и трепетно — желтоватые листы купчей? Ибо — увы! — продажа целиком зависела от брака. Нет, нет, этого не может быть… ни судьба, ни Анжела не могут быть так жестоки к нему! Филип повернулся к дочери со смелостью отчаяния.
— Анжела, ты не должна так поступать после того, как согласилась на это по собственной воле. Подумай, что это означает для меня. Если ты в последний момент откажешься выйти за него замуж, я потеряю поместья Айлворт. Господи, подумать только, что такая огромная собственность зависит от простого девичьего каприза! Разве ты не можешь хоть немного подумать о других, а не только о себе? Неужели ты действительно хочешь пожертвовать надеждами всей моей жизни, отбросить единственную возможность исправить ужасные ошибки прошлого, чтобы удовлетворить свою сентиментальную прихоть? Ради Бога, подумай немного, прежде чем приносить меня в жертву. Ты обещала это сделать!
Никогда прежде Анжела не видела отца в таком сильном возбуждении; он буквально дрожал от волнения. Она посмотрела на него пристально — и с таким презрением, что даже в своем возбуждении он затрепетал перед ней.
— Хорошо… тогда я выполню свое обещание, каким бы ужасным оно ни было для меня, но помните — только потому, что вы просили меня об этом, и теперь вся ответственность за последствия навсегда останется на вас. Вы получите свою землю. Теперь вы удовлетворены?
Смуглое лицо Филипа просияло, на нем вспыхнуло выражение горячей благодарности, но прежде чем он успел ответить дочери, явился клерк и сообщил, что «джентльмен» ждет.
Приняв окончательное решение, Анжела с невозмутимым лицом последовала за клерком в комнату, где за конторкой сидел секретарь — джентльмен, аккуратно одетый во все черное. Однако первое, на что упал взгляд девушки, была фигура Джорджа Каресфута. Хотя шла уже вторая неделя июня, он носил респиратор на лице и шарф на шее и очень сильно кашлял. Это было первое, что она заметила. Во-вторых, он очень сильно похудел, он был настолько худ, что скулы резко выступили на лице, а маленькие налитые кровью глазки казались выкаченными, придавая его лицу — даже при том, что рот, наихудшая его черта, был скрыт респиратором — необычайно отталкивающий вид. Он опирался на руку леди Беллами, и та приветствовала Анжелу улыбкой, в которой, как показалось девушке, промелькнуло что-то вроде триумфа.