Генри Хаггард – Рассвет (страница 78)
Он повернулся, чтобы уйти, не решаясь ответить ей, потому что в глазах у него стояли крупные слезы, а горло сдавило. Когда он подошел к лестнице, она снова окликнула его.
— Поцелуйте меня один раз перед уходом — и я больше не увижу вашего милого лица. Раньше я была гордой женщиной и думала, что могу опуститься до того, чтобы украсть поцелуй у Анжелы. Спасибо, вы очень добры. Еще одно слово; вы же знаете, что женщина всегда любит сказать последнее слово… Иногда случается, что мы воздвигаем идолов, а более сильная рука, чем наша, разбивает их в прах на наших глазах. Надеюсь, это не ваша участь. Я люблю вас так сильно, что могу сказать это честно и открыто; но, Артур, даже если всё так… помните, что среди всех перемен и волнений этого холодного мира есть одно сердце, которое никогда не забудет вас и никогда не станет соперником вашей памяти… есть одно место, где вы всегда найдете дом. Если случится что-нибудь, что сломает вам жизнь, вернитесь за утешением ко мне, Артур. Я больше не могу говорить; я сделала слишком высокие ставки — и проиграла. До свидания.
Он ушел, не сказав ни слова.
Глава XLVIII
Случалось ли вам, дорогой читатель, зимой или ранней весной выйти из теплицы, где вы любовались пышным тропическим цветением, и, проходя мимо живой изгороди, вдруг увидеть милый первоцвет, только что открывший свои ясные глаза и смело глядящий в лицо суровой погоде? Если это так и если у вас вообще есть привычка замечать цветы, то вы, вероятно, испытали то же чувство, которое овладевает моим разумом, когда я перехожу от истории Милдред, какой она была в те дни — взбудораженной и страстно любящей — к Анжеле, такой же любящей и еще более взбудораженной, но простодушной, как ребенок, и не сомневающейся в счастливом исходе. Они обе действительно были цветами, и обе были прекрасны, но между ними была и большая разница. Одна, во всем блеске своего великолепия, видела лишь ограниченное пространство, на котором царила, и была вполне довольна красотой вокруг себя, а если и не была удовлетворена, то все равно не могла представить себе ничего иного. Границы этого маленького мирка образовывали горизонт ее сознания — она не знала мира за его пределами. Другая, полная иных мечтаний, облагораживала даже ранившие ее потрясения и устремляла свой взор вверх, ища укрытия в голубом небе, которое, как она знала, пребудет вечно над летящими по нему облаками.
Пока сэр Джон Беллами поправлял здоровье на Мадейре, повседневная жизнь Анжелы шла ровным и сравнительно благополучным путем. Она очень скучала по Пиготт, но часто навещала ее, а в качестве компенсации можно было утешиться тем, что покинула ее не только Пиготт — но и Джордж Каресфут, и леди Беллами. К тому же вернулся мистер Фрейзер, отчасти заполнив пустоту ее одиночества, и она была ему за это очень благодарна. В самом деле, никто, кроме нее самой, не знал всей меры утешения и силы, которые она черпала в его дружбе; никто, кроме него самого, не мог знать, чего ему стоило утешить ее. Однако он не уклонялся от этой обязанности, и это даже доставляло ему горькое удовлетворение. Мистер Фрейзер любил Анжелу так же горячо и страстно, как Милдред Карр любила Артура, но как же отличались его цели! О том, чтобы окончательно вытеснить своего соперника, он и не мечтал; его целью было помочь девушке поднести полную чашу незапятнанной радости к ее губам. Он читал вместе с нею, и говорил с нею, и сердце у него болело; а она была ему благодарна и, посвятив все свои самые сокровенные мысли воспоминаниям об отсутствующем возлюбленном и все свои душевные силы ожиданию его возвращения, терпеливо и кротко выздоравливала душой.
Таким образом, ее молодая жизнь вновь расцвела — с надеждой. Закат каждого уходящего дня был сигналом того, что часть ее груза исчезла, ибо он приближал ее на день ближе к объятиям возлюбленного, укорачивая длинную вереницу бесплодных часов; ибо ей все часы, проведенные без Артура, казались бесплодными. В самом деле, ни одна арктическая зима не могла быть более холодной и лишенной света и жизни, чем время отсутствия Артура Хейгема, и, если бы не теплое сияние надежд Анжелы, суливших возвращение счастья и потому сверкавших на темном горизонте повседневности, она чувствовала бы себя так, словно замерзла и умерла. Ибо надежда, как бы неуловима она ни была, часто дарит нам больше сил, нежели реальная жизнь, и, подобно любящему обманщику, служит для того, чтобы сохранить сердце живым, пока первая горечь потери не будет преодолена; тогда, уже обученное в беде, оно может осознавать ее ложь — и все же оставаться непоколебимым.
Однако иногда настроение Анжелы менялось, и тогда ее напряженному и чувствительному уму мертвое спокойствие и отсутствие всяческих событий казалось похожим на тот зловещий миг, когда в тропических морях свирепый предвестник бури с воем уносился прочь, облаченный в рваные клочья пены. Затем наступает затишье, на какое-то время даже появляется голубое небо; паруса тоскливо хлопают о мачту, и судно качается по инерции, еще помня неистовства прошлого шторма, а крик морской птицы слышен с неестественной ясностью, ибо в воздухе нет ни звука, ни движения. Тишина становится все гуще, и волны почти перестают колыхаться; но опытный моряк знает, что через мгновение на него с внезапным ревом набросятся армии ветров и волн, и что близится борьба за жизнь.
Подобные страхи, однако, не часто овладевали ею, так как, в отличие от Артура, она от природы была полна надежд, а когда это все же случалось, мистер Фрейзер находил способ утешить ее. Но вскоре все изменилось.
Однажды днем — это был сочельник — Анжела отправилась в деревню, чтобы повидать Пиготт, уютно обосновавшуюся в доме, оставленном ей давно умершим мужем. Это был унылый декабрьский день, сырой, неприятный — скорее, призрак дня — и все небо было затянуто облаками, в то время как поверхность земли была окутана туманом. Дождь и снег падали бесшумно по очереди; действительно, единственным громким звуком в воздухе был звук капель воды, падающих с ветвей деревьев на мертвую листву, устилавшую землю. Пейзаж был до крайности меланхолический. Пока Анжела гостила в доме своей старой няньки, пошел настоящий снег, он шел в течение часа или около того, а затем прекратился, и когда девушка открыла дверь, оказалось, что туман восстановил свое господство, и теперь снег тает.
— Ну, мисс, поспешите-ка домой, иначе будет совсем темно. Не пройтись ли мне немного с вами?
— Нет, спасибо, Пиготт. Я не боюсь темноты и знаю все тропинки в этих краях. Спокойной ночи, моя дорогая.
Мрачность этого вечера угнетала ее, и девушка решила пойти навестить мистера Фрейзера, вместо того чтобы сразу вернуться в свой одинокий дом. Решив так и свернув с главной дороги, которая шла через Рютем, Братем и Айлворт в Роксем, Анжела свернула на узкую проселочную дорогу, ведущую к берегу озера. Едва она это сделала, как услышала приглушенный топот копыт быстро бегущей лошади, сопровождаемый слабым скрипом колес экипажа по снегу. Когда она машинально обернулась, чтобы посмотреть, кто это так быстро едет, порыв ветра разогнал клочья тумана, и девушка увидела великолепного чистокровного рысака, влекущего за собой открытую коляску со скоростью по меньшей мере миль двенадцать в час. Но, каким бы быстрым ни был конский шаг, Анжела сразу узнала леди Беллами, закутанную в меха; ее смуглое суровое лицо смотрело прямо перед собой, как будто даже туман не мог быть помехой ее зрению. В следующую секунду темнота сомкнулась за коляской, и звук копыт стал удаляться в направлении Айлворта.
Анжела вздрогнула; темный и без того вечер, казалось, стал для нее еще темнее.
— Значит, она вернулась, — прошептала девушка. — Я чувствовала, что она вернулась. Она заставляет меня испытывать ужас…
Продолжая свой путь, она подошла к тому месту, где дорога раздваивалась: одна тропинка вела к узкому мостику с перилами, перекинутому через ручей, питавший озеро, а другая — к каменным ступеням, спустившись по которым на тропинку с другой стороны, можно было срезать путь к дому священника. Мост и каменные ступени были не более чем в двадцати ярдах от нее, но Анжела была так поглощена своими мыслями и тем, как не споткнуться на камнях, что не заметила маленького человечка в красном плаще, который стоял, облокотившись на перила, и, по-видимому, о чем-то размышлял. Человечек, однако, заметил ее, потому что сильно вздрогнул и, по-видимому, хотел окликнуть ее, но передумал. Это был сэр Джон Беллами.
— Пожалуй, лучше не привлекать ее внимания, Джон, — пробормотал он, обращаясь к своему отражению в воде. — В конце концов, будет лучше, если мы позволим всему идти своим чередом, залезая пальцами в огонь и не связывая себя никакими обязательствами, не так ли, Джон? Так мы поймаем