Генри Хаггард – Рассвет (страница 80)

— Тише! — воскликнула она. — Вы слышите?

— Что именно?

— Это лошадь леди Беллами… большая черная лошадь, которая так быстро скачет…

— Я ничего не слышу, Анжела.

— Но я слышу. Она еще далеко, на большой дороге… она скоро будет здесь… эта лошадь так быстро скачет…

— Чепуха, Анжела, это просто какая-то лошадь…

Однако пока мистер Фрейзер говорил, отчетливо послышался топот копыт могучего животного, очень быстро бегущего рысью.

— Вот и они — дурные вести, злые вести… и это она несет их!

— Чепуха, дорогая, я уверен, что кто-то просто хочет повидать твоего отца.

Прошла минута — и в коридоре послышались шаркающие шаги миссис Джейкс, теперь единственной служанки в доме.

— Не оставляйте меня! — сказала Анжела мистеру Фрейзеру. — Господи, дай мне силы вынести это, — продолжала она, едва дыша.

Девушка так и стояла, глядя пустыми глазами на дверь, бледная, с вздымающейся грудью. Сила ее беспокойства до некоторой степени передалась и мистеру Фрейзеру, ибо мало что, кроме, пожалуй, энтузиазма, может быть более заразительным, чем беспокойство; он тоже встал и замер, чего-то ожидая.

— К вам леди Беллами, — сказала миссис Джейкс, просунув голову в приоткрытую дверь.

В следующую секунду гостья вошла в комнату.

— Я должна извиниться за то, что побеспокоила вас за обедом, Анжела, — торопливо начала она, но тут же осеклась.

Было что-то очень странное в том, как ее принимали; и мистер Фрейзер, и Анжела были словно высечены из камня, ибо ни один из них не двигался.

Стоя так в тишине, ожидая чего-то, все трое представляли собой странную картину. На лице леди Беллами застыло выражение суровой решимости и сдерживаемого волнения, как будто она собиралась совершить преступление.

Наконец она нарушила молчание.

— Я принесла вам плохие новости, Анжела, — сказала она.

— Что вы хотите сказать? Говорите же, быстро! Нет, постойте, выслушайте прежде меня. Если вы пришли сюда со злом в сердце или с намерением обмануть или предать, не торопитесь отвечать мне. Я одинока, у меня почти нет друзей и нет никаких прав, кроме права на сострадание; но не всегда так легко иметь дело с такими, как я, поскольку и у нас есть защитник, мести которого боитесь даже вы. Итак, любовью Христовой и именем Бога, сотворившего вас, заклинаю — говорите мне только ту правду, которую вы произнесете на Его суде. Теперь я готова и слушаю.

При этих словах, произнесенных с такой яростной искренностью и таким тоном, который делал их почти ужасными, мгновенное выражение страха промелькнуло на лице леди Беллами, но исчезло так же быстро, как и появилось, и жесткий, решительный взгляд вернулся. Таинственные глаза стали холодными и блестящими, голова поднялась. В этот момент леди Беллами отчетливо напомнила мистеру Фрейзеру кобру в раздувшемся капюшоне, готовую нанести смертоносный удар.

— Я должна говорить в присутствии мистера Фрейзера?

— Говорите!

— Да что толку в этих высокопарных разговорах, Анжела? Вы, кажется, знаете мои новости еще до того, как я их сообщу, и поверьте, мне очень больно их сообщать. Он мертв, Анжела.

Кобра ударила, но яд еще не начал действовать. Мистер Фрейзер ахнул и наполовину сел, наполовину упал в свое кресло. Шум привлек внимание Анжелы, и, прижав руку ко лбу, она повернулась к нему с легким смешком.

— Разве я не говорила вам, что эта злая женщина принесет дурные вести?

Затем, обращаясь к леди Беллами, она сказала:

— Прекратите, вы забыли, что я вам сказала! Вы говорите неправду. Артур мертв! Как Артур может быть мертв, а я жива? Как получилось, что я не знаю о его смерти? О, стыдно лгать, это неправда, он не умер.

— Мне кажется, я взвалила на себя неблагодарное и мучительное занятие, — хрипло сказала леди Беллами, — но, если вы мне не верите, то взгляните вот на это. Вам ведь известна эта вещица, не так ли? Я сняла это кольцо, как он и просил, с его мертвой руки, чтобы вернуть вам.

— Если мистер Хейгем и мертв, — подал голос мистер Фрейзер, — то откуда вы знаете, где он умер и от чего?

— Я знаю это, мистер Фрейзер, потому что мой печальный долг состоял в том, чтобы ухаживать за ним во время его последней болезни на Мадейре. Он умер от кишечной лихорадки. У меня есть копия свидетельства о его погребении, которую я взяла в португальском реестре. У бедного юноши, похоже, не было живых родственников, но сэр Джон общался с его семейным адвокатом. Вот свидетельство, — и она протянула мистеру Фрейзеру бумагу, написанную по-португальски и официально заверенную печатью.

— Вы говорите, — вмешалась Анжела, — что сняли это кольцо с его мертвой руки, с руки, на которую я его надела. Я вам не верю. Вы выманили его у живого Артура. Не может быть, чтобы он умер, потому что, если бы он умер, я бы это почувствовала. О, Артур! — и в отчаянии она заломила руки и подняла к небу полные муки глаза. — Если ты умер, приди ко мне, дай мне увидеть твое лицо и услышать шелест твоих крыльев. Неужели у тебя не осталось голоса в смертной тиши? Вы же видите, он не приходит, он не умер… если бы он умер, Небеса не смогли бы удержать его вдали от меня, а если бы и смогли, то скорее отправили бы меня к нему.

— Дорогая, дорогая моя! — испуганно воскликнул мистер Фрейзер. — Не Божья это воля, чтобы мертвые возвращались к нам таким образом.

— Моя бедная Анжела, почему вы мне не верите? Неужели вы думаете, что я хочу специально мучить вас, говоря неправду о вашем возлюбленном? Эта идея абсурдна. Я хотела хранить кольцо у себя, пока вы не успокоитесь, но у меня есть для вас еще и письмо. Прочтите и убедитесь сами.

Анжела едва ли не вырвала листок из протянутой руки леди Беллами. Он был покрыт почти неразборчивыми, прыгающими строчками.

«Дорогая, до свидания. Я умираю от лихорадки. Леди Беллами заберет твое кольцо, когда все закончится. Постарайся забыть меня и быть счастливой. Слишком слаб, чтобы писать дальше. До свидания. Бог храни…»

Внизу этого почти нечитаемого письма было нацарапано слово: «АРТУР».

Анжела медленно прочла его — и яд, наконец, подействовал. Девушка больше не кричала, не звала Артура; она была ранена в самое сердце, и весь свет погас в ее глазах.

— Это его почерк, — медленно произнесла она. — Прошу прощения, леди Беллами. С вашей стороны было очень мило ухаживать за ним…

Затем, прижимая письмо к груди одной рукой, другой она наощупь помогла себе добраться до двери.

— Очень темно здесь… — произнесла она растерянно и тихо.

Глаза леди Беллами торжествующе блеснули, и она застыла, наблюдая за жалким зрелищем человеческих страданий с таким же любопытством, с каким римская матрона смотрит на умирающего гладиатора. Когда Анжела подошла к двери, все еще прижимая письмо к сердцу, она снова заговорила:

— Любой удар наносит Бог, Анжела, поэтому религия и духовные теории, в которые вы верите, принесут вам утешение. Скорее всего, это вообще скрытое благословение — со временем вы даже научитесь быть благодарной за произошедшее.

Леди Беллами переиграла. Эти слова прозвучали фальшиво, они рассердили мистера Фрейзера; однако гораздо сильнее они подействовали на истерзанные нервы Анжелы. Бледные щеки девушки вспыхнули, она повернулась и заговорила, но в ее лице и голосе не было гнева — ничего, кроме печали, кроме величественной и непостижимой любви, затаившейся в глубине ее души. Только глаза казались такими же незрячими, как у лунатика, который ходит во сне.

— Это его почерк

— Когда настанет твой час ужасной беды — а он настанет — моли Бога, чтобы никто не насмехался над тобой так, как ты сейчас смеешься надо мной.

С этими словами она неловко повернулась и медленно вышла из комнаты, слепо нащупывая дорогу.

Ее последние слова сильно задели победительницу. Кто может сказать, какой скрытой струны они коснулись или какое предчувствие беды они пробудили? Однако правда была в том, что они едва не заставили леди Беллами упасть. Вцепившись в каминную полку, она хватала ртом воздух, потом, немного придя в себя, сказала:

— Слава Богу, все кончено.

Мистер Фрейзер едва ли заметил этот последний инцидент. Он был так ошеломлен при виде агонии Анжелы, что закрыл лицо руками. Когда он снова отнял их, леди Беллами уже не было в комнате, он остался один.

Глава L

С того ужасного Рождества прошло три месяца. Анжела была убита горем и после первого приступа отчаяния обратилась к единственному оставшемуся у нее утешению. Оно было не от мира сего.

Она не сомневалась более в правдивости ужасных известий, которые принесла ей леди Беллами, и если в ее душе и возникало сомнение, то взгляд на кольцо и письмо подавлял его. Не было у нее ни мозговой лихорадки, ни какой-либо другой болезни; ее молодое и здоровое тело было слишком прочной крепостью, чтобы печаль могла сломить ее физически. Это было одним из немногих чудес, спасавших ее в несчастье. Горе обрушилось и раздавило ее, но жизнь продолжалась почти так же, как и прежде. Солнце всей ее жизни закатилось, и все же физически она не пострадала. Ей было невыносимо думать, что Артур мертв, но еще больнее было то, что она не умерла вслед за ним. О! Как бы она была рада умереть, ведь смерть стала вратами, через которые ей предстояло пройти, чтобы добраться до своего возлюбленного.

Однако Анжеле, так долго жившей в одиночестве и размышлявшей так много и глубоко о величайших тайнах нашего бытия, было дано воспарить к высотам благородной и истинной веры. Для нее, обладавшей глубиной и непорочной силой ума, небеса были живыми и обитаемыми, в отличие от туманных и формализованных абстракций, которыми по большей части удовлетворяемся мы; там Артур и ее мать ждали, чтобы приветствовать ее, и там великий свет Бога должен был осиять их всех. Она возненавидела свою физическую жизнь, тупой барьер плоти, который стоял между ней и ее вечной жизнью. Она все еще ела и пила достаточно, чтобы поддерживать тело, все еще одевалась с той же безупречной опрятностью, как и прежде, все еще жила, короче говоря, так, как будто Артур не умер, и свет и краски не исчезли из ее мира.