Генри Хаггард – Рассвет (страница 58)

Здесь можно было увидеть верховного жреца мистерий Изиды, астронома, чьи знания могли толковать пророчества, написанные среди звезд; темного мага, прославленного воина, благородного горожанина, музыканта с его цимбалами, лежащими рядом; прекрасную девушку, которая — об этом говорили кедровые доски ее гроба — умерла от любви и горя; и царственного младенца — все они спали вечным сном, ожидая пробуждения.

Возможно, эта царевна знала Иосифа; возможно, именно она спасла из реки младенца Моисея; младенец мог принадлежать к династии, которая уже уходила в небытие, когда Великая Пирамида только-только вознеслась над плодородными равнинами Египта…

Артур стоял, пораженный этим чудесным зрелищем.

— Никогда прежде, — сказал он тем шепотом, который мы невольно употребляем в присутствии мертвых, — я не сознавал до такой степени своего ничтожества…

Мысль была высказана не до конца, но слова молодого человека хорошо выражали то, что происходило в его разуме — это и должно происходить в уме всякого образованного и чувствительного человека, когда ему открывается подобное зрелище. Ибо в подобном присутствии малая человеческая единица дня сегодняшнего, трепещущая под солнцем и ступающая по земле, которую они знали и по которой ходили четыре тысячи лет назад, не может не понять, не почувствовать, как бесконечно мало место, которое она занимает в истории сотворенных вещей; и все же, если к культуре и чувствам добавить религию, слово живой надежды затеплится на этих немых губах. Ибо где же духи тех, кто лежит сейчас перед ним в вечном молчании? Отвечайте, иссохшие уста, скажите нам, как судил вас Осирис и что написал Тот в своей ужасной книге? Четыре тысячи лет! Бренная человеческая оболочка, если твой прах может продержаться так долго, то каков же предел жизни души, которую ты хранила когда-то?

— Вы сами все это собрали? — спросил Артур, совершив поверхностный осмотр бесчисленных сокровищ музея.

— О нет, это мистер Карр потратил половину своей долгой жизни и больше денег, чем я могу представить, на то, чтобы собрать эту коллекцию. Это была страсть всей его жизни, и он купил эту пещеру за огромные деньги, потому что думал, что здешний воздух будет менее вреден для них, чем английские туманы. Однако я кое-что добавила к ней. Мои — те папирусы и прекрасный бюст Береники, тот, что из черного мрамора. Вы когда-нибудь видели такие волосы?

Артур подумал про себя, что в сердце у него живет нечто столь же прекрасное, но не произнес вслух ни слова.

— Посмотрите, тут есть кое-что любопытное, — и миссис Карр открыла герметичный футляр, в котором лежали какие-то бесцветные зерна и несколько комков сморщенного вещества.

— Что это такое?

— Это — пшеница, а это, как предполагается, луковицы гиацинта. Они находились внутри мумии этого маленького принца, и мне сказали, что они все еще могут прорасти, если их посадить!

— Я с трудом могу в это поверить: искра жизни, должно быть, уничтожена…

— Знаете, умные люди говорят, что искра жизни никогда не может исчезнуть в том, в чем она когда-то жила, хотя может изменить свою форму; впрочем, я не претендую на понимание таких вещей. Но мы разрешим этот вопрос практически, потому что посадим цветок, и если он вырастет, я подарю его вам. Выбирайте луковицу.

Артур вынул из футляра самый большой комок и с любопытством осмотрел его.

— Я не очень-то верю в этот гиацинт; я уверен, что он мертв.

— Ба! Да многие вещи, которые кажутся еще более мертвыми, чем эта луковица, имеют странную способность оживать! — сказала она с легким вздохом. — Отдайте его мне, я сама посажу его, — И затем, бросив быстрый взгляд на Артура, добавила: — Интересно, будете ли вы все еще здесь, чтобы увидеть, как он расцветет…

— Я не думаю, что кто-нибудь из нас увидит, как он расцветет в этом мире, — ответил Артур, смеясь, и направился к выходу.

Глава XXXV

Если бы Артур был чуть менее поглощен мыслями об Анжеле и чуть более живо осознавал тот факт, что помолвка или даже брак с одной женщиной не обязательно предотвращают сложности, возникающие с другой, ему, возможно, пришло бы в голову усомниться в благоразумии образа жизни, который он вел на Мадейре. А раз так, то нельзя оправдывать его тем, что он просто выказывал недостаток знаний о мире, доходящий, впрочем, почти до глупости, ибо он должен был бы знать хотя бы из общих принципов, что для человека в его положении даже медведь гризли был бы более надежным ежедневным спутником, чем молодая и красивая вдова, а Северный полюс — более подходящим местом жительства, чем Мадейра. Нет, он просто не думал об этом, и, как тонкий лед имеет предательскую способность не трескаться до тех пор, пока он внезапно не проломится, так и внешние обстоятельства не подавали ему никаких сигналов опасности.

И все же эти самые обстоятельства были полны зловещих предзнаменований, потому что с течением времени Милдред Карр без памяти влюбилась в Артура Хейгема. Не было никаких особых причин, почему это обязательно должно было с ней случиться. У нее могло быть множество мужчин, более красивых, более умных, более утонченных, чтобы ждать от них предложения руки и сердца. Если не считать некоторых умственных способностей, манеры держаться и сочувственного, задумчивого лица с тем опасным оттенком меланхолии, который женщины иногда находят интересным, в Артуре не было ничего настолько примечательного, чтобы женщина, обладающая многочисленными достоинствами и возможностями миссис Карр, могла, непрошено и без расспросов, расточать ему свою привязанность. Есть только одно удовлетворительное объяснение этому феномену, которое, действительно, очень распространено: это то, что он был ее судьбой, единственным мужчиной, которого она должна была полюбить в этом мире, ибо ни одна достойная женщина никогда еще не любила двоих, сколько бы раз она ни вышла замуж. Это любопытное различие, по-видимому, действительно существует между нашими полами. Мужчина может привязаться, хотя и в разной степени, к нескольким женщинам в течение жизни, в то время как женщина, истинная, чистая сердцем женщина, не может так отдавать свою привязанность. Однажды отданная, подобно закону мидян и персов, она более не изменяется.

Когда Милдред впервые встретилась взглядом с Артуром в конторе Дональда Карри, она почувствовала, что этот человек для нее не таков, как все остальные, хотя даже про себя не могла бы тогда выразить эту мысль словами. С того самого часа и до момента, когда она взошла на борт парохода, Артур не выходил у нее из головы, и это так раздражало ее, что она нарочно чуть не опоздала, но в последний момент передумала. Потом, когда она помогала ему донести мисс Терри до ее каюты, их руки случайно встретились, и от этого прикосновения по ее телу пробежала такая дрожь, какой она никогда раньше не испытывала. Следующим событием, которое запечатлелось в ее памяти, была неожиданно вспыхнувшая ревность к черноглазой девушке, которой Артур помогал на палубе, и ее собственная последующая грубость.

До своего нынешнего возраста Милдред Карр не знала ни капли любви; она даже не испытывала особого интереса к своим многочисленным поклонникам, но теперь эта мраморная Галатея по какому-то капризу судьбы обнаружила в себе женское сердце — довольно неловкое открытие, без даже подобия мольбы со стороны того, кому она предназначила роль Пигмалиона. И когда она оглядела себя при свете только что зажженного в душе пламени, то испуганно отпрянула назад, как человек, который смотрит поверх кратера вулкана, начинающего свою огненную работу. Она полагала, что ее сердце холодно ко всем привязанностям такого рода, оно казалось таким же мертвым, как мумифицированный гиацинт; но теперь оно стало живым, страдающим, оно все светилось любовью. Она попробовала новое вино — и пусть это вино обжигало ее, было горько-сладким на вкус, но все же она жаждала большего. Так, медленно и печально, она узнала, что ее жизнь, которая в течение тридцати лет спокойно текла своим тихим путем, не омраченная сенью любви, должна отныне подчиниться его владычеству и стать рабыней его горестей и капризов. Неудивительно, что она испугалась!

Однако Милдред была женщиной проницательной, и ей не требовалось дополнительного обострения наблюдательности — в зависимости от состояния ее привязанностей, — чтобы понять: как бы глубоко она ни была влюблена в Артура Хейгема, сам он ни капельки не влюблен в нее. Зная почти непреодолимую силу своей собственной красоты и привлекательности, она быстро пришла к выводу — и это заставило ее похолодеть — что должна быть на свете какая-то другая женщина, преграждающая путь к его сердцу.

По той или иной причине Артур никогда не заговаривал с ней об Анжеле — то ли потому, что мужчина очень редко делится с женщиной информацией о своих отношениях с другой представительницей ее пола, зная, что это будет означать умаление его ценности в ее глазах, то ли инстинктивно понимая, что эта тема не будет слишком приятной, то ли потому, что все это было слишком священно для него. Однако Милдред, со своей стороны, была полна решимости докопаться до сути этой тайны. И вот однажды сонным днем, когда они сидели на веранде музея, примерно через шесть недель после прибытия Артура на остров, она воспользовалась случаем.