Генри Хаггард – Она. Аэша. Ледяные боги. Дитя бури. Нада (страница 126)

— Позови мою служанку Нахану, она ждет за калиткой.

Зулус вышел и вскоре вернулся с пожилой женщиной, которая нянчила Нэнди. Не выйдя замуж из-за какого-то физического недостатка, она навсегда осталась у нее в услужении. Ее все знали и уважали.

— Нахана, — попросила Нэнди, — расскажи королю и его совету то, что рассказала мне относительно одной женщины, как она заходила в мою хижину перед смертью моего ребенка и что она там делала. Скажи сперва, здесь ли эта женщина?

— Да, инкозазана, — ответила Нахана. — Вот она сидит. Как можно не узнать ее? — и она указала на Мамину, с напряженным вниманием прислушивающуюся к каждому слову.

— Расскажи об этой женщине и ее поступках, — сказал Панда.

— За два вечера до того, как ребенок захворал, я видела, что Мамина вползла в хижину моей госпожи Нэнди. Я лежала одна в углу большой хижины, и свет от очага не попадал на меня. Моей госпожи и ее сына не было в хижине. Узнав в женщине Мамину, которая состояла в дружбе с инкозазаной, я предположила, что она пришла навестить ее. Я осталась спокойно лежать в углу. Не обратила я особого внимания и на то, что она обсыпала маленькую циновку, на которой обыкновенно спал ребенок, каким-то порошком. Я слышала, что она обещала инкозазане принести что-нибудь, чтобы вывести насекомых. Мне, правда, показалось странным, что она всыпала порошок также в таз с теплой водой, приготовленной для купания младенца, и, бормоча какие-то слова, положила что-то в солому у дверного отверстия. Я хотела ее спросить, но она уже ушла. Как раз в это время я получила известие, что моя старая мать умирает в своем краале за четыре дня пути от Нодвенгу. Перед смертью она хотела меня видеть. Я забыла о Мамине и о порошке и побежала умолять госпожу Нэнди отпустить меня к матери. Она разрешила мне остаться с матерью, пока она жива. Но моя мать еще долго мучилась. Прошло несколько месяцев, пока я закрыла ей глаза. Затем наступили дни скорби и слез, несколько дней отдыха, а после них делили скот. Так прошло шесть месяцев. Я вернулась в услужение к своей госпоже и узнала, что Мамина стала второй женой моего господина Садуко, что ребенок моей госпожи умер и что Мазапо, первый муж Мамины, казнен за убийство ребенка. Но так как все это в прошлом, а Мамина была так добра ко мне, то мне и в голову не приходило рассказать о порошке, которым она посыпала циновку. Только после того, как она сбежала с королевичем, я рассказала все своей госпоже. Мы вместе тут же обыскали солому у дверей хижины и нашли снадобье, завернутое в мягкую кожу. Вот и все, что я знаю об этом деле, о король.

— Правду ли говорит эта женщина, Нэнди? — спросил Панда. — Может, она лжет, как и все остальные?

— Не думаю, отец мой. Смотри, вот мути (снадобье), которое Нахана и я нашли у дверей хижины, до этого дня закрытой.

И она положила на землю перед королем небольшой кожаный мешочек, сшитый сухими жилами.

Панда приказал одному из членов совета открыть мешочек. Зулус повиновался очень неохотно, очевидно, боясь колдовства, и высыпал содержимое на щит. Щит обнесли по кругу, чтобы все могли посмотреть. В мешочке лежало несколько сморщенных корешков, небольшой кусок человеческой берцовой кости, по-видимому, грудного ребенка. Отверстие кости было заткнуто деревянной втулкой и, как мне показалось, зубом змеи.

Панда взглянул, отшатнулся и сказал:

— Подойди сюда, Зикали мудрый, ты, который сведущ в магии, и скажи нам, что это за снадобье.

Зикали из своего угла тяжело заковылял к месту, где лежал щит. Когда он проходил мимо Мамины, она наклонилась к карлику и стала ему быстро что-то нашептывать. Но он прикрыл уши своими огромными руками, не желая слышать ее слов.

— Какое я имею отношение к этому делу, о король? — спросил он.

— Большое, как мне кажется, — сурово ответил Панда. — Ты, нианга, разоблачил колдуна Мазапо. В твоем краале скрывалась эта женщина. Ее привели вместе с тобой. Скажи нам, что это за мути. Но говори правду, чтобы не было основания называть тебя не только ниангой, но и колдуном. Иначе, — прибавил он, тщательно выбирая слова, — мне захочется убедиться, что тебя нельзя убить, как других людей. Я прикажу устроить тебе испытание, тем более, что недавно я услышал, что ты питаешь ненависть ко мне и к моему дому.

С минуту Зикали молчал в нерешительности. Он сознавал, должно быть, опасность, и быстрый ум его искал выхода. Затем он засмеялся своим жутким смехом и сказал:

— Ого! Король думает, что выдра в ловушке, — он бросил взгляд на охраняемую воинами изгородь и на свирепых палачей, пристально наблюдавших за ним. — Еще до того, как отец твой увидел свет, о сын Сензангакона, много-много раз казалось, что эта выдра попалась в ловушку. Однако я здесь, живой. Не делай опытов, о король, чтобы узнать, смертный ли я. Предупреждаю тебя: смерть, приходя к такому, как я, забирает с собою многих, очень многих… Ты разве не слышал поверье, что величайшему нианге суждено увидеть всех королей зулусов?

Что если он дойдет до конца своего жизненного пути, то не станет и короля зулусов?

Он устремил свой взор на Панду и на Сетевайо. Те в страхе съежились под его взглядом.

— Вспомни, — продолжал Зикали, — как Лютый владыка, которого уже давно нет в живых, грозил мне, «Тому, кому не следовало родиться», и убил всех, кого я любил. Но и его самого убили. Потом другие, и их тоже уже нет в живых. И только ты один, о Панда, не грозил ему. И ты один, о Панда, не был убит. Ну что, ты и теперь хочешь провести опыт, могу ли я умереть? Тогда прикажи своим собакам напасть на меня. Зикали готов, — и он скрестил руки и стал ждать.

Все тоже ждали, затаив дыхание: страшный карлик вступил в состязание с Пандой и Сетевайо. Он бросил вызов им обоим. И он выиграл. Это стало понятно, когда Панда сказал:

— Зачем мне убивать того, к кому я дружески относился в прошлом? И зачем ты говоришь такие неприятные вещи о смерти, о Зикали? В последнее время мы только о смерти и говорим! — Он вздохнул и прибавил: — Пожалуйста, скажи нам, что это за снадобье? Если не хочешь, то я пошлю за другим ниангой.

— Почему бы и не сказать, если ты спрашиваешь мягко и без угроз? Смотри, — и Зикали взял несколько сморщенных корешков, — это корни одной ядовитой травы, которая цветет по ночам на вершинах гор. Тому быку, который съест ее, смерть. Эти корни сварили в желчи и крови. Смерть приходит в хижину, если их с заклинаниями спрятать в ней. А это кость грудного ребенка, которого ненавидели, а потому бросили в лесу. Такая кость приносит несчастье грудным детям. А эта еще и наполнена заколдованным порошком. Смотри! — и, вытащив из кости деревянную втулку, он высыпал из нее какой-то серый порошок. — Это, — объяснил он, — зуб ядовитой змеи. После нужных заклинаний женщины используют его, чтобы отвратить сердце мужчины от другой женщины и привлечь его к себе. Я все сказал.

И он повернулся, чтобы уйти.

— Стой! — остановил его король. — Кто положил это гнусное зелье в хижину Нэнди?

— Как могу я сказать это, о король, не сделав нужных приготовлений и не «испытав» преступника? Ты слышал рассказ этой женщины Наханы. Хочешь — верь ей, не хочешь — не верь. Как подскажет тебе сердце.

— Если твой рассказ правдив, о Зикали, то зачем же ты обвинил в убийстве ребенка Мазапо, а не Мамину?

— Ты ошибаешься, о король. Я; Зикали, указал на семью Мазапо. Я никогда не говорил, что именно Мазапо дал яд. Это уже решили вы — ты и твой совет, о король. Нет, я знал отлично, что еще что-то скрывается за всем этим, и если бы ты вознаградил меня и попросил продолжать гадание, несомненно, я нашел бы это снадобье, спрятанное в хижине, и узнал бы, возможно, кто его спрятал. Но я очень стар и устал тогда. Да и не все ли мне равно, казнил ты Мазапо или отпустил его?

Тем более, что Мазапо был твоим тайным врагом и заслужил смерть — если не за это дело, то за другие.

Я внимательно наблюдал за Маминой. Она слушала это убийственное для нее свидетельское показание с легкой улыбкой на лице, не делая попыток прервать или опровергнуть его. Но я заметил, что когда Зикали рассматривал снадобье, глаза ее искали взгляд Садуко. Садуко же молча сидел на своем месте и, казалось, не проявлял ни малейшего интереса ко всему этому делу. Он избегал ее взгляда и отвернулся, но все же глаза их встретились, и она не спускала больше с него своих. Я думаю, сердце его быстро забилось, так как грудь начала вздыматься, на лице же появилось выражение мечтательного довольства, даже счастья. С этого момента и до конца сцены Садуко не отрывал глаз от этой странной женщины, но кроме меня и Зикали, я думаю, никто не заметил этого любопытного обстоятельства.

Король заговорил.

— Мамина, — сказал он, — ты слышала? Можешь ли ты что-либо возразить против этого? Нет? Значит, ты признаешь себя виновной и должна умереть.

— Одно только слово, о король, — спокойно попросила она. — Нахана говорит правду! Я действительно заходила в хижину Нэнди и положила туда снадобье.

— Значит, ты сама себе вынесла приговор, — сказал Панда.

— Не совсем, о король. Я сказала, что положила снадобье в хижину. Но я не сказала и не скажу, как и зачем я его положила. Пусть Садуко расскажет. Садуко был моим мужем, он, должно, ненавидит меня за то, что я бросила его ради Умбелази. Что мой бывший муж скажет, тому и быть. Если он заявит, что я виновна, то я готова ответить за свое преступление. Но если он скажет, что я невиновна, тогда, о король и о Сетевайо, я без боязни отдаюсь вашему правосудию. Теперь говори, Садуко! Говори всю правду, какая бы она ни была. Такова воля короля!