Генри Хаггард – Дочь Монтесумы. Сердце Мира (страница 112)
– Но ведь один из них – мой муж!
– Верно, но ребенок уже родился!
– Я не могу быть разлучена со своим мужем. Димас, я прошу только одного – свободы и права покинуть вас навсегда.
– Быть может, судьи и на это согласятся, но останутся непреклонны относительно ребенка. Им нужен твой сын, и от него не откажутся. Я думаю, что тебе надо будет выбрать между мужем и сыном.
Майя сосредоточенно молчала, потом медленно проговорила:
– Слушай, Димас! Мне сын мой дорог, он плоть от плоти моей, но муж мой – это вся моя жизнь. Если я вынуждена выбирать, то выбираю мужа; я могу иметь второго ребенка, а второго мужа никогда!
Димас ушел, ничего не сказав утешительного в ответ. Через некоторое время к нам явился другой посетитель, Тикаль. Он опять пожелал говорить с Майей наедине, но та снова отказалась. Касику пришлось смириться и говорить в присутствии сеньора и меня.
– Ваши преступления мне известны, потому что Нагуа мне все рассказала. Я знаю, вы думаете, что были вынуждены сделать это. Но я знаю также, что вас ожидает страшная месть. Двое знают вашу тайну: Нагуа и я. За это вас ожидает смерть в глубине колодца вод. Но я менее всего желаю твоей смерти, Майя. Я люблю тебя больше всего на свете!
– Слушай, Тикаль! – перебил его сеньор. – Еще одно слово, и я задушу тебя, прежде чем стража успеет прийти на помощь!
– Оставь его, одним оскорблением больше или меньше – не все ли равно? Продолжай, благородный Тикаль!
– Я обещаю, что буду молчать. Обещаю даже, что на ваших глазах искажу исповедь Маттеи, но при одном условии…
– Если ты будешь молчать, то кто может поручиться за Нагуа? – спросила Майя.
– Предоставь ее мне! Тебе нужно будет только отступиться от своего обвинения против нее. А что касается вашего бегства, то это преступление может вызвать снисхождение.
– Ты говорил об условиях. Какова твоя цена?
– Ты сама, Майя! Постой, дай мне договорить. Я клянусь тебе, что в течение полугода твой муж благополучно перейдет горы, что твой сын сохранит все свои первородные права. Я поступлюсь в его пользу своим собственным ребенком. Белый человек не муж тебе, так как он обманным образом получил согласие совета!
– Что ты на это скажешь, Игнасио? Впрочем, твой ответ нетрудно предугадать, так как Тикаль предоставил тебе все, что нужно для твоей цели.
– Верно, госпожа моя, но я также помню свое обещание, данное вам в дикой пустыне, на пути сюда. Пусть будет ваша судьба – моей судьбой!
– Вы хорошо сказали, Игнасио, – проговорил сеньор. – Что касается меня, то моя жизнь связана навсегда с жизнью Майи!
– Я услышал ответ на свое предложение, и мне остается только уйти! – сказал Тикаль, поворачиваясь.
Его остановила Майя.
– Я еще не дала своего ответа! Скажи Нагуа, чтобы она молчала. Я принимаю твои условия!
Мы все остолбенели от неожиданности.
– Что удивительного, что я хочу спасти себя и своего ребенка? – продолжала Майя. – Пока я жива, я могу жить прошлым. Умирая, я теряю и это. Моя супружеская жизнь не была счастливой. А так вы оба вернетесь к себе и будете счастливы… Тикаль, дай мне руку, и произнесем клятву!
С сияющими глазами он подошел к молодой женщине, но Майя, взглянув на бледное, убитое лицо сеньора, порывисто бросилась на грудь мужу, громко плача и говоря:
– Прости меня, я не рассчитала своих сил, я хотела спасти тебя. Но я не могу, не могу! Тикаль, я сказала тебе неправду. Уходи от меня!
– Слушайте, Тикаль! – обратился к нему сеньор. – У вас есть нож, у меня тоже. Решим наш спор с оружием в руках.
– Белый человек, ты или безумец, или мошенник, – проговорил Тикаль. – Рисковать моею жизнью против твоей, уже почти конченной? Прощай, Майя! Сегодня ночью я лишусь тебя за все твои мучения.
И он вышел.
XXI
Смерть и спасение
В полночь за нами пришла стража с Димасом во главе. Майя беспокоилась за своего ребенка.
– Не бойся за него. Мы пройдем внутренним ходом, и ему не придется страдать от ночного холода.
Мы прошли теми же переходами, что и с Маттеи год тому назад. Димас держал целую связку ключей, отпирая встречные двери. Но он не запирал их за собой, так как считал, вероятно, что нам придется возвращаться той же дорогой или вовсе не возвращаться.
Совет заседал, как обычно. Тикаль посередине, по обе стороны – старейшины и жрецы. Жрец-обвинитель доложил, что предстоит судить трех членов совета, виновных в нарушении клятвы и закона. Назвав нас всех троих, он подробно перечислил наши преступления.
– Выслушайте нашу защиту! С того самого дня, как по вашему велению мы вступили в брак, смерть от руки убийц не переставала нам угрожать. Даже сегодня я вижу среди вас людей, которые схватили нас, но они же в день бегства, и Димас в том числе, говорили, что против нашей жизни существует заговор. Они же говорили, что Тикаль будет низложен. Не так ли, Димас? – горячо заговорила Майя.
– Так! Но об этом после. Дело Тикаля будет рассматриваться особо, а пока он по своему званию старший между нами!
Тикаль вскочил с места, но Димас остановил его:
– Говори и действуй только по своему сану. Твоя стража обезоружена, и все выходы стерегутся!
– При такой опасности мы решили, что надо прежде всего спасти ребенка, и потому бежали, – закончила Майя.
Сеньор и я – оба мы подтвердили ее слова. Тогда вмешался Тикаль и потребовал свидетельства Нагуа. Ее внесли в заседание совета и снова прочли обвинительные пункты.
– Пусть Тикаль сам защищает себя, – ответила она. – Я виновата только в одном: что хотела умертвить ребенка белого человека…
– Она сознаётся! – проговорил Димас. – И нет надобности продолжать расследование, нужно вынести приговор!
– Постойте! – прервала его Нагуа. – Я еще не сказала всего. Почитаемый вами за сына Неба не более как плод обмана и святотатственного подлога… Выслушайте меня, судьи и братья! Отец мой Маттеи…
И она подробно передала собранию все, что касалось подмены золотой пластинки с письменами и поддельного пророчества.
– Это неправда! – послышались некоторые голоса.
– Нет, правда! И я докажу!
С этими словами Нагуа вынула из одежд подлинную золотую пластинку и, передавая ее Димасу, сказала:
– Прочти!
Все молча выслушали странное и малопонятное ее содержание.
– Отец мой, умирая, оставил письменное свидетельство всему сказанному. Я держу его в своих руках и требую, чтобы оно было здесь громогласно прочтено. Теперь судите меня, но за покушение на жизнь не касика, а обыкновенного ребенка, а также за участие в святотатстве.
Нагуа передала Димасу подлинную исповедь Маттеи. Ее прочитали, и она была выслушана при гробовом молчании, после чего опять заговорил Димас:
– Майя и вы, оба пришельца, что можете сказать в свое оправдание?
– Все это правда, – спокойно ответила Майя. – Но мы были вынуждены так сделать. Мы выбирали между смертью и этим поступком, который, собственно, подготовил Маттеи. Я должна еще сказать, что из нас троих, здесь стоящих, Игнасио действовал против воли, под принуждением. Виновны, следовательно, только я и мой муж!
По знаку Димаса двое жрецов с обнаженными мечами отвели нас в небольшую, прилегающую к святилищу комнату и закрыли за нами двери. Мы очутились в совершенной темноте, и я опустился на колени для последней молитвы, так как был уверен, что пробил мой смертный час.
– Ты была права, Майя, когда говорила, что не следует нам идти в эту страну скорби. Будем надеяться, что встретимся вместе в лучшем мире! – проговорил сеньор.
Через час затвор щелкнул и нас позвали в заседание. Все сидели по-прежнему, впереди стоял Тикаль. Нас подвели почти к самому жертвеннику, потом открыли плиты, скрывавшие колодец, и до нашего слуха донесся шум сильного течения воды. Тикаль, отошедший к противоположной стороне колодца, объявил приговор, который был нам ясен и без его слов.
Прежде всего перечислялся длинный ряд преступлений Маттеи. Его память предавалась вечному проклятию, а тело подлежало поруганию. Потом был прочитан приговор всем нам: со связанными руками и ногами, прикованные цепями к вершине пирамиды, должны были мы ожидать медленной мучительной смерти от голода и жажды, и никто, под страхом той же участи, не смел ничем нам помочь.
– А так как рожденный от обмана ребенок, – закончил Тикаль, – еще слишком мал для страданий и мучений, то да будет предан он в руки богов, и пусть они распорядятся им по своему решению!
С этими словами он подошел к Майе и, быстро выхватив из ее рук мальчика, бросил его в пучину колодца. Майя вскрикнула нечеловеческим голосом, но еще не заглох ее крик, как сеньор схватил Тикаля и швырнул его в ту же пропасть. Все окаменели от ужаса и неожиданности. Я не могу сказать, сколько времени длилось молчание, но оно было нарушено голосом Майи, бессвязно произносившей слова древнего писания:
–
Майя не шла, а точно летела по алтарю и с несвойственной ей силой подняла лежавшее на жертвеннике каменное изваяние Сердца.
– Берегись! – только и крикнул ей Димас.
Но было поздно. Сердце было сброшено на пол и разбилось на мелкие куски.
– Бегите, спасайтесь! Сейчас хлынут воды! – крикнул кто-то, и все бросились к дверям.
Я вспомнил о тайном ходе и, схватив за руки Майю и сеньора, по-испански сказал им, чтобы они скорее шли за мной. Недолог был наш путь, но прохладная струя воды уже била величественным фонтаном во всю ширину колодца, разливаясь по храму. Вода гналась за нами по пятам, но, на наше счастье, Димас, ведя нас на заседание, не закрыл дверей. Я успел толкнуть дверцу, провести в проход моих спутников, войти сам и захлопнуть дверь, предварительно прихватив из замка оставленную в нем связку ключей. Мы побежали вперед, боясь, что воды разнесут эту слабую преграду, и на всем нашем пути затворяли двери на замок. Наконец мы дошли до вершины пирамиды, где два очередных жреца поддерживали священный огонь в жертвеннике. Внизу на улицах и площади стоял собравшийся народ, ожидавший окончания заседания совета, чтобы приступить к назначенному на этот день торжеству. Я представляю себе всеобщий ужас, когда из нижнего входа в храм наружу хлынула вода, все ниспровергая на своем пути. Ширина потока была во всю улицу, а высота выше человеческого роста. Никто не догадался или никто не мог добраться до внешней лестницы на пирамиду… Мы поняли тут сокровенный смысл истинного предсказания: каменное изваяние Сердца было связано с тайными затворами шлюзов. Сдвинутое с места, оно открыло их и дало свободный доступ озерным водам, особенно высоким в эти дни. На наших глазах волна сбивала с ног всех смертных и уносила их барахтающиеся тела. Скоро вода поднялась до первых этажей, и наконец наводнение скрыло все жилища, все дома… От древнего города оставалась только пирамида, омываемая водой почти у самой верхней площадки.